Вскоре после Бальмонта появились другие городские поэты — Валерий Брюсов, Андрей Белый, Александр Блок, Ив. Рукавишников и, кроме городских форм, ввели в русскую поэзию городские фабулы: их стихи не только песни города, но и песни о городе.
Из них Александр Блок, поистине, может быть назван поэтом Невского проспекта. Невский проспект — духовная родина Блока, и Блок первый поэт этой бесплодной улицы. В нем — белые ночи Невского проспекта, и эта загадочность его женщин, и смутность его видений, и призрачность его обещаний.
В России теперь появились поэты города, но Блок поэт только этой единственной улицы, самой напевной, самой лирической изо всех мировых улиц.
Идя по Невскому, переживаешь поэмы Блока — эти бескровные, и обманывающие, и томящие поэмы, которые читаешь и не можешь остановиться, и покоряешься им, и веришь на минуту, что мир не таков, каким привык носить его с собою, — и не знаешь большей власти, чем эти ласковые, небывалые, колдующие, в первый раз слышимые слова, которые проносятся мимо загадочным вихрем, как вечные толпы Невского, и проходят, проходят, проходят, расплываются, тают и снова рождаются, как любимые
Блоком снежинки под электрическим светом Невского, — среди всех этих витрин, проституток, афиш, котелков, которые так близки этому гениальному поэту Невского проспекта.
Блок нашел в русском языке какую-то новую магию слов, которой не знали, о которой не догадывались поэты, созданные усадьбами и деревнями, — Пушкин, Фет, Тютчев, Полонский, — и эту магию открыл Блоку странный и фантастический город Петра, «самый умышленный из русских городов», про который иногда думается, что он снится кому-то и что стоит этому кому-то проснуться, и город рассеется, растает, распадется в тумане.
Блок выступил в русской поэзии «Стихами о Прекрасной Даме». Как пушкинский «рыцарь бедный», —
Он имел одно виденье,
Непостижное уму,
И глубоко впечатленье
В сердце врезалось ему.
Как и пушкинскому «бедному рыцарю», ему привиделась некогда «Прекрасная Дама», «небесная Роза», «Жена, облаченная в Солнце», та самая Прекрасная Дама, которую впервые воспел в русской поэзии Владимир Соловьев, — и почти все его стихи являются воспоминаниями и мечтами о былом видении.
Все это дело обычное: у какого романтика не было мистической Прекрасной Дамы? Но одному только Блоку пришлось вывести эту Владычицу Вселенной на Невский проспект. Его, первого из романтиков, застигла городская культура.
И вначале попав на Невский, Владычица Вселенной с ужасом озиралась по сторонам: «вывески» «булочные кренделя», «афиши на мокром столбе», «бедра площадных проституток», все это для нее было вначале каким-то «кошмаром злобных сил», но вскоре она привыкла, обжилась, огляделась и лихо, подобрав юбки, пошла, вихляя задом, по мокрому тротуару.
И поэту пришлось признаться:
И город мой железно-серый,Где ветер, дождь, и зыбь, и мгла,
С какой-то непонятной верой
Она, как царство, приняла.
Ей стали нравиться громады,
Уснувшие в ночной глуши,
И в окнах тихие лампады
Слились с мечтой ее души.
Она узнала зыбь, и дымы,
Огни, и мраки, и дома, —
Весь город мой непостижимый —
Непостижимая сама.
Конечно, это произошло не сразу. Сперва было трудно поэту, воспитанному на Гете и Владимире Соловьеве, поверить, что эта разрумяненная особа, шныряющая мимо «Квисисаны»*, и есть «Жена, облаченная в Солнце». И он тосковал, и вглядывался, и стыдливо взывал:
Близко Ты или далече
Затерялась в вышине?
Ждать иль нет внезапной встречи
В этой звучной тишине.
Он, бедный влюбленный, смотрел тогда на вывески Невского проспекта и затаенно мечтал:
Предчувствую Тебя. Года проходят мимо.
Все в облике одном предчувствую Тебя.
И мечтал и робко надеялся:
Все виденья так мгновенны, —
Буду ль верить им?
Но Владычицей Вселенной,
Красотой неизреченной
Я, случайный, бедный, тленный,
Может быть любим.
И так долго ждал, и так ужасен был Невский, и так неизбежны его конки, и его городовые, и его витрины, и так силен этот «змей-дракон», восстающий на Прекрасную Даму, что поэт вдруг понял: кошмар этот действительно и есть тайна, благословение, мистика, а Невский и есть достойное окружение для его Прекрасной Дамы.
Он понял: Прекрасная Дама не во вражде с Невским, а именно на Невском она и любит являться. Город создал свою собственную романтику, и городской поэт радостно принял ее. Вот он видит наконец свою мистическую возлюбленную:
И медленно пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна,
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна.
И веют древними поверьями,
Ее упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.
И странной близостью закованный,
Смотрю на темную вуаль,
И вижу берег очарованный,
И очарованную даль.
И заключается перемирие между поэтом и городом:
В кабаках, в переулках, в извивах,
В электрическом сне наяву
Я искал бесконечно красивых,
И бессмертно влюбленных в молву.
И чуть только Блок учуял, что тайна и божественность в обыденности, он перестал надеяться и ждать, и спрашивать, вот он уже счастливый обладатель Прекрасной Дамы, взял на нее патент, выводит ее в балаганчиках, хлопает ее по плечу, словом, — как остроумно выразился как-то Д. В. Философов, — превращает «Деву Марию» в «Мэри», героиню своей пьесы «Незнакомка».
И только по привычке зовет ее Незнакомкой, но, ах, она Знакомка, старая его Знакомка, и он как счастливый любовник, кичится победой:
В ту ночь река во мгле была,
И в ночь, и в темноту
Та — Незнакомая — пришла
И встала на мосту.
Она была живой костер
Из снега и вина,
Кто раз взглянул в певучий взор,
Тот знает, кто она.
Какие упоительные стихи, но неужели и вправду она пришла к нему? Уже пришла? Не ошибся ли он? Уж не принял ли он, и взаправду, деву от Квисисаны за Деву Радужных Ворот? На Невском так легко ошибиться: туман и путаница.
И потом, ежели Блок действительно видит в своей Знакомке фокус всего, единственный образчик абсолютного, — то она неминуемо должна иметь у него конкретные черты живой индивидуальности.
Ведь по Вл. Соловьеву, к которому идейно примыкает Блок, «все, родовое, в равной мере принадлежащее другим субъектам, не составляет истинного существа ни одного из них, и, таким образом, если я люблю женщин, а не эту женщину, то значит, я люблю только родовые качества, а не существо, и, следовательно, это не есть истинная любовь».
Но где же у Блока индивидуальное выражение, индивидуальный отблеск Прекрасной Девы?
Он говорит о ней:
Она была живой костер
Из снега и вина —
общее, расплывчатее ничего нельзя себе представить. Мы не потерпим, чтобы Жена, облеченная в Солнце, отражалась и в этой женщине, и в другой, и в третьей; мы требуем идеально духовного отношения к Одной, Единственной, Неизменной, внутренне бесконечного и ничем несокрушимого.
Но Блок — сомнамбула, поэт сонных видений* (по слову Максимилиана Волошина), лунатик, — откуда у него сила любить одно, отчетливое, определенное лицо, когда каждое мелькнувшее пред ним на Невском видение и есть для него «фокус всего», «единственный образчик абсолютного» — и сколько таких «единственных образчиков абсолютного» встретит он, если пройдет по Невскому от Палкина в Вену*:
В кабаках, в переулках, в извивах,
В электрическом сне наяву
Я искал бесконечно красивых,
И бессмертно влюбленных в молву.
И вот что замечательно. Когда поэт только ожидал, только искал, только предчувствовал «единственный образчик абсолютного », — он знал и осязал его конкретнее, ближе, отчетливее, чем теперь, когда он стал с ним лицом к лицу. Так мстит поэту Прекрасная Дама за то, что вывел ее на Невский. Но разве Блок виноват, что живет не в XIII веке?
Иллюстрации: Илья Глазунов
