Я встретил Блока в первый раз весною 1907 года в Петербурге, на собрании "Шиповника". Он мне понравился. Высокий лоб, слегка вьющиеся волосы, прозрачные, холодноватые глаза и общий облик -- юноши, пажа, поэта -- все показалось хорошо. Носил он низкие отложные воротнички, шею показывал открыто -- и это шло ему. Стихи читал, как полагалось по тем временам, но со своим оттенком, чуть гнусавя и от слушающих себя отделяя -- холодком. Сам же себя туманил, как бы хмелел. В те годы Блок переходил от "Прекрасной Дамы" к "Незнакомке". То, первое, весеннее от него впечатление более связалось с ранней его настроенностью (именно с настроением души, а как художник он вполне уж отходил от "первоначальной" своей манеры). Июль 1908 года мне пришлось жить у Г. И. Чулкова, на Малой Невке. Осталась память о воде, прохладе, влажном Петербурге, запахах смоленых барж, рыбы, канатов. О взморье, о ночах туманно-полусветлых, о блужданьях -- и о Блоке. Не глубокое воспоминание, и не скажу, чтобы значительное. Все-таки осталось. Блок заходил к нам, мы бывали у него. Его образ, ощущение его в то лето отвечали кабачкам, где мы слонялись, бледным звездам петербургским, бродячей, нервно-возбужденной жизни, полуискусственному, полуестественному дурману, в котором полагалось тогда жить "порядочному" петербургскому писателю. Помнится, у Блока резче обозначились уже черты, вес в них прибавился, огрубел цвет лица. Уходил юноша, являлся "совсем взрослый". В этом взрослом что-то колобродило. Каким-то ветром все его шатало, он даже ходил как бы покачиваясь. И на сердце невесело -- такое впечатление производил. Мы ездили в ландо на острова, в ночные рестораны, по ночным мостам с голубевшими шарами электрическими, с мягким, сырым ветром. Много и довольно бестолково пили, рассуждали, разумеется, превыспренно, особых незнакомок, впрочем, не встречали. Блок был довольно хмур, что-то утомленное, несвежее в нем ощущалось. Он нездорово жил, теперь-то это ясно, а тогда мы мало понимали. От вина лицо его приняло медный оттенок, шея хорошо белела в отложных воротничках, глаза покраснели, потускнели. Но стеклянность взгляда их даже и возросла. Странные вообще были у него глаза.
* * *
В эти годы и последующие Блок написал книги, глубоко вошедшие в нашу поэзию. Из них особенно пронзающей казалась мне "Снежная маска". Ее отчаянье заражало. Сильный, почти трубный звук был в ней. "Прекрасная Дама" рухнула, вместо нее метели (сильно Блоком, как и Белым, почувствованные), хаос, подозрительные незнакомки -- искаженный отблеск прежнего, Беатриче у кабацкой стойки. Спокойным это не могло быть. Рыдательность, хотя и сдержанная (Блоку не шел бурный экстаз), все проникала -- и большая искренность. Блок никогда не писал для "стихописанья". Формальное никогда его не занимало. У него не было особой выработки, "достижения" его не весьма велики. Стихом хмельным, сомнамбулическим записывал он внутренний свой путь. Его судьба -- в его стихах. А так как выражал он и судьбу некоей полосы русской жизни, то он идет в числе немногих "обязательных" в нашем веке. В предвоенные и предреволюционные годы Блока властвовали смутные миазмы, духота, танго, тоска, соблазны, раздражительность нервов и "короткое дыханье". Немезида надвигалась, а слепые ничего не знали твердо, чуяли беду, но руля не было. У нас существовал слой очень утонченный, культура привлекательно-нездоровая, выразителем молодой части ее -- поэтов и прозаиков, художников, актеров и актрис, интеллигентных и "нервических" девиц, богемы и полубогемы, всех "Бродячих собак" и театральных студий -- был Александр Блок. Он находил отклик. К среде отлично шел тонкий тлен его поэзии, ее бесплодность и разымчивость, негероичность. Блоку нужно было бы свежего воздуха, внутреннего укрепления, здоровья (духа). Откуда бы это взялось в то время? Печаль и опасность для самого Блока мало кто понимал, а на приманку шли охотно -- был он как бы крысоловом, распевавшим на чудесной дудочке -- над болотом.
* * *
16 августа 1912 года, свежим утром, на Мясницкой у Эйнем, я встретил Блока -- и запомнил встречу потому, что это был день важного события в моей семье -- рождение нашей дочери. Радостно было встретить именно тогда Блока московского -- спокойного, приветливого, дружески поздравившего и приславшего жене моей цветы и свои книги с очень ласковой надписью. Эти книги долго странствовали с нами, в разнообразных положениях страшной эпохи,-- теперь развеяны по ветру. А сам Блок надолго тогда ушел из поля зрения. Я жил в Москве, он в Петербурге -- там и вел то сражение, которое есть земной наш путь. Ударила война. Он на нее как будто бы не отозвался (общее тогда явление в России). За нею революция, конец всего того и зыбкого, и промежуточно-изящно-романтического, что и был наш склад душевный. Блок стал уж признанной звездой литературы. За это время написал "Розу и крест" -- одно из самых тонких и возвышенных своих произведений, с удивительной песнью Гаэтана. Пьеса -- в очень разреженном воздухе. Печаль ее неразрешима. Затем, уж в революцию, шел "Соловьиный сад" -- прощанье с прежним, наконец, "Двенадцать". Ясно помню вечер в одном литературном доме, когда подали мне серый лист газеты. -- Вот, смотрите, что Блок написал. Фельетоном была напечатана поэма. Блок на сером и унылом листе газеты. Но Блок иной. "Прекрасной Даме", "Розе и кресту" шла готика. "Двенадцать" -- другой мир, уже клубившийся вокруг нас -- шинелей, и винтовок, и махорки, и мешочников, и крови. Ну, что же, взять его, не побояться, дать грозную его поэзию, возвести к высшему, _р_а_з_р_е_ш_и_т_ь... чем не задача? Я принялся читать. А позже -- возвращался домой снежной, бурной ночью. Трамваев не было уже. Кой-где постреливали и нередко грабили. К обычному в те дни свинцу на сердце Блок подвесил гирьку новую -- своей поэмой...
Комментарии
В настоящем издании печатаются три первые главки очерка "Побежденный" по кн.: Зайцев Б. Далекое. Вашингтон, 1965. С. 7--10. Очерк написан в 1925 г. Встреча Б. Зайцева с А. Блоком произошла около 1 апреля 1907 г. Вскоре после этой встречи Блок откликнулся на первую книгу писателя (Рассказы. СПб., 1906): "...книжку его рассказов можно рассматривать как вступление к чему-то большому и яркому. Зайцеву очень полюбилось что-то свое, им найденное, и на этом, найденном уже, он медлит пока в какой-то размывчатой, весенней прелести" (Собр. соч. Т. 5. С. 124). В конце 1907 г. Блок еще раз писал о Зайцеве: он "открывает все те же пленительные страны своего лирического сознания: тихие и прозрачные. И повторяется" (Т. 5. С. 224). В апреле 1907 г. Блок записывает: "Зайцев остается еще пока приготовляющим фон -- матовые видения, а когда на солнце -- прозрачные. Если он действительно творец нового реализма, то пусть он разошьет по этому фону пестроту свою" (Блок А. Записные книжки. С. 94). Последние встречи Блока и Зайцева -- в начале мая 1921 г., когда Блок приезжал в Москву и читал стихи в Политехническом музее и в Итальянском обществе, в котором состоял Б. Зайцев. В этой "Studio Italiano" Блок читал свои стихи об Италии. (Авт. коммент. Вадим Крейд. )
