В нашем традиционном понимании равнодушие воспринимается как серьезный порок. Михаил Шемякин в своей знаменитой скульптурной группе в центре Москвы располагает равнодушие на своеобразном троне в роли матери всех пороков. Читатели со стажем припомнят одну из классических советских страшилок – о человеке, умершем среди бела дня в подземном переходе в Нью-Йорке, а на него никто и внимания не обратил, потому что всем все равно. При критическом взгляде на бюрократическую систему та воспринималась как бездушная машина (машина по определению совершенно равнодушна), к совести и смежным эмоциям которой тщетно взывает маленький человек. В общем, при общей установке на коллективизм, на неравнодушие, на «до всего есть дело» оценка явления довольно прозрачна.
Между тем другая скульптура из той же шемякинской группы носит броское название «Для непомнящих». Все-таки сталинская эпоха оставила такой яркий след в отечественной истории, что стоит задуматься о другой стороне массового неравнодушия. Когда соседу далеко не все равно, что ты сказал по тому или иному поводу, какая музыка играла в твоей квартире в годовщину смерти Кирова и т. п. Да и неравнодушная машина вряд ли приятнее равнодушной.
Новейшая эпоха дала нам (условно) новые примеры преступного неравнодушия – когда злоумышленникам есть дело до того, что у тебя в кармане значительная сумма денег, или до того, что дедушка остался один прописан в московской квартире. Конечно, каждый из нас может навскидку привести массу примеров, когда лучше бы нас с вами оставили в покое, нежели домогались с дурными намерениями. Не будем ломиться в открытую дверь и долго жевать очевидное. В эту же корзину – банальные соображения насчет бюрократической машины. Если она правильно настроена, вовсе не нужно ее о чем-либо умолять. Ее алгоритмическое равнодушие очерчивается понятными рамками и венчается требуемым результатом.
Поговорим о менее очевидных вещах.
С этой строчки неравнодушие у нас – хорошее, «плюсовое», вызванное желанием помочь, воспитать, доброжелательностью, позитивной общительностью; в общем, мы имеем дело с фасадом коллективистских установок, а не с их изнанкой. И начнем с самого начала.
Человек общего положения (ну, для определенности – мужчина) начинает день в контексте собственной отдельной квартиры. Здесь могут роиться члены его семьи, но каждый находится в начале своего дня, стартует в своем направлении, в свое время – собственным, так сказать, воздушным эшелоном. Мужчина завязывает галстук. Допустим на минуту, что всем остальным (из лучших, естественно, побуждений) не все равно, какой именно галстук он подобрал к этой рубашке и этому костюму. Следует бурная дискуссия в итальянском стиле. Желаете? Спасибо, нет.
Личный автомобиль – овеществление личного пространства. Но даже если наш герой использует общественный транспорт, физическая теснота не должна перерастать в метафизическую. Самое доброжелательное внимание со стороны, возможно, сейчас нежелательно. Человек прикидывает варианты ситуации на службе – да не будем даже залезать в его череп, наконец! – элементарно думает о своем. Пожилой сосед по маршрутке угощает его своими открытиями насчет пробок, коррупции, миграционной политики и на тему, когда именно жилось лучше. Думаю, мы не ошибемся, если скажем, что наш человек выслушивает эти откровения без интереса, и лучше бы их не было.
Вот он на работе. Если он кому-то нужен по делу, нет вопросов. Точнее, есть вопросы – есть ответы. Если ему кто-то понадобится – симметрично. Более того, сбавим обороты – здесь есть люди, с которыми его связывает взаимная симпатия, и мы готовы допустить элементы неравнодушия.
– Что-то ты сегодня грустноват.
Можно ответить: «Да. И на то есть свои причины», и это один вариант развития темы. А можно: «Нет, тебе показалось», и это другой вариант. Точнее, нулевой вариант, поскольку настойчивости здесь не предполагается. А вместо нее предполагаются деликатность и уважение пресловутого личного пространства.
…И равнодушная природа… Вот именно, лесу, лугу или реке ты заведомо глубоко безразличен. Однако что-то тянет тебя к лесу, лугу и реке. Более того, ростки экологического сознания призывают нас с вами не только беречь природу, но и – по возможности – учиться у нее. И иногда удается уловить в насыщенной и густонаселенной городской среде эту самую природную ноту – неагрессивности, рассеянности, счастливого невнимания к тебе, за которое ты охотно платишь взаимностью.
Конечно, есть и другие ситуации. Например, в одном купе с нормальными соседями лелеять свое одиночество сутки напролет скорее ненормально. Мое личное наблюдение: как и 20–30 лет назад, общение постепенно налаживается. Но приблизительно на час-полтора медленнее, чем 20–30 лет назад. Опытный социолог вывел бы отсюда соответствующую формулу процентного содержания индивидуализма в атмосфере эпохи. Я предпочту ограничиться наблюдением и осторожной оценкой: по-моему, это скорее хорошо.
