Что хуже отчаяния, безнадежного и черного, тоскливого и яростного?
Хм… Вообще-то есть, что хуже. Но об этом в другой раз.
Отчаяние – крушение всех надежд, крах всех усилий, бессильный протест против потери того, что было дорого, ради чего жил человек, финальный крик постижения несправедливости судьбы…
Однако посмотрим: всегда ли с отчаянием заканчивается жизнь, борьба, счастье? Ан нет: много, конечно, и таких случаев, но, пожалуй, не меньше тех, когда откуда-то берутся новая цель, новые силы, новый путь…
А если подумать, образовался бы новый путь, не будь отчаяния? Боюсь, что нет.
Не стану искать примеров, вы и сами можете наскрести в памяти горсть-другую.
Обычно к тому времени, как формируются ценности, человек лишается возможности произвольно менять их. Более того, ценности часто считаются основополагающей базой характера, личности. Есть, однако, некий процесс, который приводит к пересмотру ценностей: душевный кризис. Не со всеми он случается. Есть люди гибкие, адаптивные, циничные, способные, лишившись какой-то цели или радости в жизни, философски пожать плечами и найти себе новое занятие. Но это скорее исключение, нежели правило. Обычный человек держится за статус-кво до тех пор, пока диссонанс желаемого и действительного не доходит до того градуса, при котором даже он сам не может игнорировать изменения, когда разваливается и рушится все, жестоко и необратимо.
Простейший душевный кризис – возрастной. Человек, например мужчина, вдруг обнаруживает, что у него лысина, брюшко, что он не может пробежать километр или крутить солнышко, что у него не получается виртуозно разбираться в новомодных гаджетах, что ему противна современная музыка, что длинноногие барышни не только не принимают его всерьез, но и сами не привлекают его своими идиотскими нарядами, макияжами, пирсингами и татутшками, и, в особенности, бессмысленным сленгом. Что выучиться на кого-то он уже не может, да и нет у него ни денег, ни времени на такие авантюры. Что его давно уже не называют на работе «перспективным», какие уж там перспективы, пора и о пенсии подумать. Что достиг он своего потолка везде – и в личной жизни из располневшей целлюлитной жены с отвисшими грудями и двумя наглыми детьми, и в работе, где едва тянет то, в чем стремился быть первым, и в спорте, какой уж там спорт… И жизнь, в общем, прошла. Все он собирался, собирался что-то сделать, и не собрался. И по Центральной Африке ему уж не поездить, если не считать египетских курортов, и книгу не написать – не обучен, и на гитаре он только припев от «Smoke on the water» умеет.
В общем, все. И становится ему погано-погано, и не сделать уже ничего, прошло время, когда можно было сделать, а он только пил, гулял и играл в танчики. Оно и неплохо, в общем, было, но ведь можно же было бы… И катится по его седой щетине скупая мужская слеза, и тянется рука к бутылке, хоть и знает он, что уж не двадцать лет, и желудок, и давление, и не с кем… И выть хочется от безысходности.
Эк я поэтично… Ну, раз так пошло, так и продолжу.
Отчаяние, давая человеку толчок к признанию неактуальности его ценностей, позволяет отбросить их и сделать новый выбор. Как ни крути, а ценности человеческие, даже очень глобальные – всего лишь ограниченный набор из огромного спектра того, что можно было бы любить, к чему можно стремиться.
Если мужик не совсем еще тряпка, то заканчивается это все скандалом. Жена с детьми посылается лесом, туда же отправляется работа и дальние приятели, собирается рюкзак, в котором, в общем, ничего такого, что нельзя было бы купить на месте, и мчится мужик волонтером в Непал, благо остатки английского еще есть, денег на билет хватит, где не хватит – там автостопом, а дальше как-нибудь устроится. Бывает, конечно, не устраивается. Но почему бы не устроиться? Когда человек готов к новостям – хорошим ли, плохим ли, у него есть серьезное преимущество перед тем, кто везет с собой ожиданияи картинки, как оно должно быть. Он приспособится. Он будет увлеченно учить непальских детей арифметике, лазить на гору, посмеиваясь над своей слабостью, пока новые приятели будут его подбадривать, с удивлением примет уважение молодых коллег к старшему по возрасту, обнаружит, что в его опыте – знания и умения, которых так не хватает остальным, будет горячо спорить о странных предметах, до которых месяц назад ему не было дела…
А как вы думаете, смог бы он все бросить и умотать, не случись с ним отчаяния? Тяжкого, мрачного, безысходного? Ему бы и в голову не пришло, что можно как-то, тем более так резко, изменить образ жизни. Бросить семью? Да вы что, что он, подлец какой? Он же под венцом обязался заботиться, обеспечивать, тащить на шее ярмо, то есть я хотел сказать, нести гордое бремя настоящего мужчины! А работа? Разве можно предать коллектив, начальство, которое на него надеется? А оставить любимый телевизор гигантского размера, за который еще не выплачен кредит, и боевики по выходным под пивасик?
Да, был дом. Когда-то это был хороший, светлый, крепкий дом, в котором было весело и шумно, спокойно и уютно. Со временем дом забивался всяким хламом, фундамент подгнивал, стены рассыхались, крыша начинала течь, дымоход засорялся… Ставились подпорки там, заплатки сям, на память записывались пометки, что этой дверью хлопать нельзя, а это окно открывается только отверткой, а плита дымит, поэтому надо открывать форточку, а козырек отвалился, поэтому после этого подтирать лужу, что хорошо бы покрасить стену, но для этого надо ее отскоблить, а для этого куда-то деть всю мебель, которая стену загораживает, а для этого, наконец, отсортировать содержимое старого шкафа… И приходит время, когда старый дом уже не годится для комфортного жилья. В нем неудобно. Холодно, сыро, сквозняки, плесень, хлам, тараканы, пол проваливается…
До какой степени должно стать неуютно, чтобы в какой-то момент стало не жалко сломать этот дом, полный воспоминаний о том, как в нем было хорошо? Чтобы выкинуть кружевную занавеску, которую вышивала еще бабушка, и в которой так интересно было искать спрятанные узоры, но которая уже превратилась в жалкую, рваную, побуревшую тряпочку?
Нет, конечно, можно заняться серьезной работой сортировки, что уже пора выбросить вон, а что еще постоит/повисит/полежит, но нет ведь там ничего, без чего нельзя обойтись. Есть то, что жалко. Уже не нужно, но все еще жалко. Потому что память и привычка. И нужно отчаяние, чтобы плюнуть и махнуть рукой на все: «А, гори все пропадом!» и начать все сначала. Не все, конечно, потому что ВСЕ сначала – это совсем другое, и даже представить это нам трудно. Но чем глубже отчаяние, тем больше можно бросить и с более раннего начала начать, найти в себе силы сломать старый дом, стены которого перестали быть опорой и остались лишь ограничениями.
Есть и второй вариант, когда изменения происходят быстро. Бывает, человек теряет ногу. Или руку. Или зрение, слух, полжизни («Осталось вам лет пять…»), плоды многолетних трудов, да мало ли что можно потерять. Все можно. Нет ничего такого, чего нельзя было бы неожиданно лишиться. И обидно до ужаса, потому что все планы, все надежды, все привычные удовольствия – всё, кончились. И за что ни возьмись – нет доступа.
И опять приходит оно – отчаяние.
Спасительное осознание изменившейся реальности. Больно, страшно, грустно, да. Рожать, говорят, тоже больно. В процессе переживания отчаяния человек понимает, что старого уже больше не будет. А в итоге переживания отчаяния человек понимает, что будет что-то другое. И от него зависит, что именно.
Отчаяние – адаптация к потерям и утилизация растерянности.
Есть и условие: если отчаяние недостаточно глубоко, то вместо революции может прийти смирение. Если пить водку и таблетки, то можно убедить себя, что все плохо, но так и должно быть, и никуда не денешься.
Не надо. Этот выход у вас есть всегда. Не форсируйте его.
Да, психологи могут мягко провести через отчаяние, кризис, сдемпфировать слезы и вопли, но прямо так ли уж хуже ваш собственный процесс? В нем вы – хозяин. Да, у вас останутся какие-то ограничения, которые не сломились под тяжестью обстоятельств, но это не будут ограничения психолога и его метода. В особенности, если вы владеете темной стороной силы.
О, если вы владеете темной стороной силы, вы не станете лечить отчаяние и бежать от него, напротив, вы усилите его и поднимите до самых вершин, чтобы в этом огне сгорели ветхие стены, чтобы посреди пепла вам открылись просторы внешнего мира, чтобы можно было выкинуть все, что вам больше не годится, с жалостью, но и с отчаянной решимостью. Нет процесса – нет результата. Плачьте и беситесь.
Ммм… Чуть-чуть отвлекусь от поэтики: важно не спутать ваше «Прощай, хлам!» с невротическим «Пусть мне будет хуже!» Не от всего надо отказываться, отчаяние само подскажет вам, от чего именно.
Да, все потеряно, все погибло, все плохо, все так плохо, что прямо хуже некуда. И да, я буду выть и стучать кулаком в подушку, потому что хуже действительно некуда, и ничего с этим не сделать. Но раз хуже некуда, значит есть, куда лучше. И, когда я попрощаюсь с тем, что было мне было дорого и любимо в прошлом, я пойду искать то, что мне будет дорого и любимо в будущем. Да, я еще не знаю, что это будет и даже не могу себе представить, на что оно может быть похоже, но других вариантов нет, и отчаяние, мой верный конь, несет меня к этому мосту и ждет, когда я перестану смотреть назад, и глазами, все еще полными слез, взгляну вперед.
И не надо злиться на то, от чего вам пришлось отказаться. Оно было с вами, и вам было хорошо. Оно кончилось, и спасибо ему за то, что оно было. Спасибо и тому, чего не было – за мечты и радостное чувство надежды. Да, больно и грустно, спасибо и – на фиг.
Но, впрочем, это уже о другом.
А пока – воздадим хвалу силе отчаяния.
