Мой внук Вениамин
Нет ничего страшнее еврейской мамы. С ней, в отличие от террориста, не договориться.
Еврейские мамы спорят, можно ли считать зародыш жизнеспособным после окончания института.
Еврейская мама архетипична до невозможности, трогательна в своей заботливости до ужаса, поглощающего и бесшабашного.
Она знает, как лучше по определению.
Еврейская мама, пережившая холокост, остается собой и приобретает новые черты.
Слезы утраты превращаются в реку, которая пробивает, казалось бы, уже всю плотину здравого смысла.
Но так ли это?
И если из всего Бобруйска не расстрелянными остались только двое, то их потомки, дочь и сын должны быть вместе.
Поэтому она выберет невесту сама, привезет ее из Бобруйска и плевать, что Леве-зародышу уже за тридцать. Он до этого выбирал неправильных старух.
"Он же патологический тип! С чего он начал? В 16 лет спутался с Лидкой, и десять лет я не могла его отодрать. Ты бы её видела! Старуха! Ей было 25, и она дважды была замужем. А уродка. Глаза как блюдца и вот такая голова, и ростом как пожарная лестница. Лёвушка ей понадобился! Бессовестная! Теперь берем дальше. Только с ней распутался, я думаю, слава Богу! Нет, не слава Богу! Он же патологический тип! Опять нашел себе старуху! И теперь, когда я нашла ему такую невесту, он убежал! Если он не выполнит моей воли, он мне не сын! Всё! Генук!»
Она привозит Соню. И показывает ей семейный альбом, бесконечно рассказывая о предках, на что Соня замечает, что это похоже на генеалогическое древо, как у королей.
«Какие короли? Какие цари? У них знаешь, сколько всего намешено. А мы по прямой линии. От Адама. Избранный народ, доченька!»
И сын идет на поводу у матери и расписывается с Соней и будет свадьба. Но...
Лева улетает в Новосибирск, как выясняется, навсегда. Там он находит себе другую, и вот уже эта другая, заведующая лабораторией, ждет от него ребенка.
А Соня живет у Эсфирь Львовны, которая приговаривает:
- Одумается! Даже не переживай. На
мужиков вообще не надо обращать
внимания! Делай то, что тебе нужно!
Но обстоятельства, кажется, сильнее даже Еврейской Мамы. Они закручивают ее в такое непроходимое облако безыходности, что Эсфирь выпрыгивает из окна. Узнав о беременности Сони от совсем не ее сына.
Кажется!
Потому что она приземляется на картонные коробки.
А потом ломает руку уже в больнице, споткнувшись на пороге рентгеновского кабинета.
"Тьфу! Это же ужас, как неудобно… и как я буду шить… Ой, это называется еврейское счастье. Ты подумай, Соня, я так удачно выпала из окна, у меня не было ни одной царапины. И надо же было их слушать и делать этот проклятый рентген! Я ведь сразу сказала – везите меня прямо домой, и все! Нет! И вот результат!"
И нужно, чтобы испытания Вс-вышний довел до конца.
Эсфирь Львовна узнает, что Сонечка не родная дочь. Она взята из роддома в пять лет.
И тут этот Иов в юбке выдает фразу, которая очень во многом является сутью пьесы, а может быть и жизни Еврейской Мамы:
«Это сиротская горькая несчастная кровь! А ты говоришь – нет еврейской! Это же самая разъеврейская кровь!»
И она думает уже, что назовет внука Венимином в память умершего мужа.
А главное...
"Надо покушать!"
Кто бы не пришел, его надо покормить и о нем надо позаботиться.
Так что же важнее? Чувства или здравый смысл?
Ответ в пьесе дан. Он следует из логики самой жизни.
Такой, какой ее прожили герои пьесы.
И в конце, стоя и аплодируя вышедшим актерам, я улыбался со слезами на глазах.
