Что может делать терапевт там, где человек ещё не способен рассказать, что с ним происходит.
Продолжение. Начало см здесь (Первая часть) и здесь (Вторая часть)
Что делает терапевт
Работа с маловыразимым переживанием начинается с восстановления возможности думать у пациента и у терапевта одновременно. Легче показать это на одной сессии, чем перечислять правила.
Пациент говорит быстро, гладко, разговор течёт без сбоев, и именно эта гладкость настораживает. Первое, что делает терапевт: замедляется сам. Пауза давит, хочется что-нибудь сказать, лишь бы её не было, но это усилие тоже часть работы, потому что у переживания, которое движется быстрее слов, просто нет шанса оформиться.
Он ждёт и замечает: пациент на секунду остановился, чуть изменилось дыхание. Терапевт называет это вслух, не интерпретируя: «я заметил, что вы замолчали», «кажется, дыхание изменилось». Это не диагноз и не догадка о причине, а приглашение обратить внимание на то, что уже происходит. Пациент может откликнуться: «да, что-то почувствовал». Может отмахнуться: «нет, просто задумался». Оба ответа одинаково информативны, они показывают, где сейчас находится человек.
Дальше можно предложить слово, не навязывая его. Вместо «назовите своё чувство», можно спросить: «это больше похоже на страх, стыд, злость, или пока ни на что не похоже?» Право отвергнуть все варианты разом остаётся за пациентом: задача не угадать правильное слово, а показать, что чувство в принципе поддаётся называнию.
Иногда путь от тела к смыслу длиннее одного вопроса. Сначала замечается напряжение в груди. Потом всплывает воспоминание о конкретном разговоре. Потом страх унижения. И только затем понимание: «когда со мной говорят таким тоном, я снова чувствую себя беспомощным». Это не одна интерпретация, а последовательность маленьких шагов, каждый из которых проверяется у пациента [3; 4]. Переживание не объясняется, оно разворачивается.
Вопросов «почему» терапевт старается избегать: «почему вы так себя чувствуете?» требует объяснения, и человек уходит в голову. Вопросы «как» и «что» держат ближе к переживанию: «как это ощущается внутри?», «что вы замечаете в теле прямо сейчас?»
Когда переживание действительно находит форму, это чувствуется: меняется аффективный тон, появляется облегчение, иногда слёзы, новое качество контакта. Интеллектуальное объяснение оставляет человека на том же месте, беглым, но безжизненным, и спутать одно с другим трудно, если знать, на что смотреть [6; 11].
Труднее заметить то, что происходит с самим терапевтом. Раздражение, скука, тревога, желание объяснить побыстрее, всё это может быть сигналом не о пациенте, а о поле между двумя людьми. Стоит время от времени спрашивать себя: «что сейчас происходит во мне?», «связано ли это с тем, что происходит между нами?» [11; 14]. Контрперенос: материал для размышления, а не готовый диагноз.
И вот пациент наконец находит слово. Терапевт, обрадовавшись, готов немедленно развернуть из него целую интерпретацию, но здравый инстинкт останавливает: новообретённое переживание хрупко, оно нуждается в пространстве, а не в немедленном встраивании в систему объяснений. Иногда самый точный ответ здесь: просто повторить слово пациента, немного медленнее. Кивнуть. Помолчать рядом, пока сказанное оседает.
Частые ошибки в работе
Называть ошибки полезно: они повторяются, и не потому что терапевты невнимательны, а потому что маловыразимое создаёт специфическое давление: торопиться.
Давайте их перечислим. А вы можете подумать сами о том, что я забыл...
Первая и наиболее частая: преждевременная расшифровка. Если каждое молчание немедленно объявляется сопротивлением, а каждый телесный симптом считается символом конкретного чувства, терапевт перестаёт слышать реальный опыт пациента и начинает слышать свою теорию. Пациент это чувствует, даже если не говорит. Контакт постепенно становится формальным [3; 6; 11; 14].
Вторая: использование психологического языка вместо живого контакта. Терапевт, прочитавший много о ментализации, может спрашивать «что вы сейчас чувствуете?» правильным голосом, в правильный момент, и при этом быть полностью внутри своей концепции, а не внутри контакта с конкретным человеком. Пациент может знать все термины о травме и привязанности, но по-прежнему не замечать собственного страха. Технически грамотная терапия и живая терапия не одно и то же.
Третья: романтизация невыразимости. Не всякая пауза глубока. Не всякое молчание содержит непроявленный смысл. Иногда человек просто устал. Иногда ему скучно. Иногда ему нечего сказать, и это тоже нормально. Терапевт, который видит в каждом молчании экзистенциальную глубину, начинает навязывать смысл там, где его нет.
Четвёртая: игнорирование телесного сигнала, когда он неудобен. Пациент говорит быстро, кажется, что всё идёт хорошо, разговор течёт, но при этом его голос слегка выше обычного, дыхание поверхностное, а сам он периодически трогает горло. Терапевт не прерывает. Не хочется ломать поток. Но именно здесь и стоило бы остановиться: что происходит в теле, пока слова идут так бойко?
Пятая: слишком быстрое утешение. Пациент начинает плакать, и терапевт, не выдерживая его переживания, спешит успокоить, переключить, предложить объяснение. Плач здесь не проблема, которую нужно решить. Часто это первый момент, когда переживание наконец нашло выход. Прервать его объяснением значит снова закрыть дорогу, которая только что открылась.
Все эти ошибки объединяет одно: они происходят от тревоги терапевта, а не от потребностей пациента. Осознание этого не повод для самокритики, а рабочий инструмент.
Роль терапевтических отношений
Невыразимое часто становится доступным именно в отношениях. Терапевт помогает выдержать возбуждение, удерживает нить разговора и остаётся рядом там, где пациент привык уходить в молчание, действие или рассуждение [7; 12; 14; 16]. Само присутствие другого человека, который не пугается и не отворачивается, постепенно меняет то, что казалось невыносимым.
Но терапевтические отношения не идеальная среда. В них случаются разрывы. Пациент чувствует себя непонятым, осуждённым, оставленным. Терапевт говорит что-то не то, торопится, не замечает. Контакт прерывается. Это нормально, не в смысле «не страшно», а в смысле неизбежно.
Исследования показывают, что такие разрывы универсальны, и что само по себе их наличие не предсказывает плохой исход терапии [15]. Предсказывает его отсутствие восстановления. Когда терапевт замечает разрыв, называет его, принимает свою часть ответственности и вместе с пациентом исследует, что произошло, это само по себе становится терапевтическим опытом. Человек, который всю жизнь был убеждён, что разрыв в отношениях невозможно пережить или исправить, получает другой опыт.
Для работы с маловыразимым это особенно важно: разрыв часто происходит именно тогда, когда переживание приближается к порогу. Терапевт чуть слишком настаивает, и пациент замолкает или уходит в голову. Это не катастрофа и не провал. Это момент, который можно использовать: «Я замечаю, что что-то изменилось между нами. Что произошло?» Сам этот вопрос уже работа с невыразимым.
Важно помнить, что реакция терапевта не является прямым доказательством того, что происходит с пациентом. Терапевт может чувствовать скуку, и это может быть сигналом об отстранённости пациента. Или может быть сигналом о собственной усталости терапевта. Или о чём-то третьем. Собственная реакция терапевта служит отправной точкой для размышления, а не окончательным выводом о пациенте.
Исследователи Бостонской группы по изучению процессов изменения описывали особые «моменты встречи»: мгновения в терапии, когда между двумя людьми происходит нечто подлинное, что не сводится к технике и не планируется заранее [7]. Это может быть неожиданная реакция терапевта, совместный смех, честное признание растерянности: что-то, что на секунду выходит за рамки формата. Именно в такие моменты, как они показывают, происходит что-то, что невозможно объяснить только интерпретацией. Это изменение на уровне того, каково быть с другим человеком. Такое изменение не нуждается в словах, чтобы быть реальным.
Здесь кроется важная вещь для понимания того, как вообще меняется доступ к невыразимому. Речь идёт не только о когнитивном понимании («теперь я понимаю, что чувствую»), но и о том, что исследователи называют имплицитным реляционным знанием: телесным, доречевым знанием о том, как быть с другим человеком [7]. Это знание формируется в раннем опыте: человек обнаруживает, безопасно ли чувствовать, выдерживает ли другой его переживания, что означает молчание рядом. Большая часть этого знания никогда не была облечена в слова и потому не меняется от объяснений. Она меняется через опыт: через повторяющиеся встречи с терапевтом, который реагирует иначе, чем реагировал прежний опыт.
В конечном счёте, способность терапевта оставаться с невыразимым (выдерживать тишину, не торопиться с объяснением, не разрушать паузу) передаётся пациенту. Человек учится обращаться с собственным переживанием отчасти через то, как с ним обращается другой.
Заключение
Маловыразимое переживание представляет собой опыт, который уже существует на телесном, эмоциональном или отношенческом уровне, но ещё не получил устойчивой формы для речи и совместного осмысления [1; 3; 5; 6].
Оно может проявляться через молчание, соматические симптомы, интеллектуализацию, диссоциацию, действие. Ни одно из этих проявлений нельзя понимать автоматически: их смысл зависит от контекста, истории человека и того, что происходит в отношениях с терапевтом.
Это относится и к пустоте. Она не является единым психологическим состоянием: за одним словом может стоять защита от аффекта, перегрузка, структурная нехватка или утрата. Каждый из этих вариантов предполагает разную позицию терапевта, и поспешная реакция (будь то попытка наполнить, утешить или объяснить) рискует разминуться с тем, что на самом деле происходит.
Описанные в статье принципы (замедление, внимание к телу, выдерживание молчания, исследование без интерпретации, восстановление после разрыва) применимы в разных подходах. Они не принадлежат одной школе. Они описывают то, что происходит, когда терапевт достаточно присутствует, чтобы замечать, и достаточно терпелив, чтобы не торопить.
Несколько оговорок уместны. Понятия, которые использованы в этой статье (порог символизации, ментализация, альфа-функция) пришли из разных теоретических традиций и не являются взаимозаменяемыми. Эмпирически лучше всего подтверждены исследования алекситимии, диссоциации, терапевтического альянса и эмоциональной регуляции. Понятия «порог символизации» и «контрперенос как инструмент» остаются прежде всего клиническими моделями, полезными инструментами мышления, но не доказанными нейробиологическими фактами.
Нельзя автоматически утверждать, что всякое молчание связано с травмой, всякий телесный симптом имеет скрытый символический смысл или всякая интеллектуализация является сопротивлением. Не всякая пауза глубока. Не всякое отсутствие слов требует интерпретации. Иногда человек просто думает.
Психотерапия не сводится к поиску скрытой расшифровки. Её задача: создать условия, при которых переживание постепенно становится различимым, переносимым и доступным для совместного мышления [3; 6; 11; 14]. Это медленный процесс. Иногда терапевтическая работа целого года выглядит снаружи как разговор обо всём и ни о чём, а потом человек говорит что-то простое, и оба понимают, что это оно.
Работа с маловыразимым медленная. Она не поддаётся ускорению и не реагирует на давление. Культура короткосрочной, измеряемой, эффективной помощи создаёт в этом месте реальное напряжение: процедуры, нормативы, протоколы, всё это работает на скорость. Но скорость и невыразимость несовместимы. Там, где нет времени выдержать паузу, нет и условий для того, чтобы паузу что-нибудь родило. Это не аргумент против структуры в терапии. Это аргумент за то, чтобы структура не вытесняла мышление [13; 14].
Иногда первым результатом становится не красивое объяснение, а простая фраза: «Я замечаю, что мне страшно». С неё начинается возвращение опыта в речь.
Библиография
[1] Бион У. Р. Научение через опыт переживания / пер. с англ. Д. Селиванова.
[2] Бион У. Р. Элементы психоанализа. Сетка / пер. с англ. Д. Селиванова
[3] Segal H. Notes on Symbol Formation // International Journal of Psycho-Analysis. 1957. Vol. 38. P. 391-397.
[4] Segal H. Introduction to the Work of Melanie Klein. London: Hogarth Press, 1964.
[5] Винникотт Д. В. Игра и реальность. М.: Институт общегуманитарных исследований, 2002.
[6] Fonagy P., Gergely G., Jurist E., Target M. Affect Regulation, Mentalization, and the Development of the Self. New York: Other Press, 2002.
[7] Boston Change Process Study Group. Change in Psychotherapy: A Unifying Paradigm. New York: W. W. Norton, 2010.
[8] Sifneos P. E. The Prevalence of "Alexithymic" Characteristics in Psychosomatic Patients // Psychotherapy and Psychosomatics. 1973. Vol. 22, no. 2. P. 255-262.
[9] Taylor G. J., Bagby R. M., Parker J. D. A. Disorders of Affect Regulation: Alexithymia in Medical and Psychiatric Illness. Cambridge: Cambridge University Press, 1997.
[10] Bromberg P. M. Standing in the Spaces: Essays on Clinical Process, Trauma, and Dissociation. Hillsdale: Analytic Press, 1998.
[11] Ogden T. H. The Primitive Edge of Experience. Northvale: Jason Aronson, 1989.
[12] Stern D. N. The Interpersonal World of the Infant. New York: Basic Books, 1985.
[13] Niederlohmann E. Symbolising the Unspeakable: Misattunement, Authoritarian Drift, and the Ethics of Shared Meaning // Psychotherapy & Politics International. 2026. Vol. 24, no. 1. DOI: 10.24135/ppi.v24i1.15.
[14] ван дер Колк Б. Тело помнит всё: какую роль психологическая травма играет в жизни человека и какие техники помогают её преодолеть / пер. с англ. И. Чорного. М.: Эксмо, 2020
[15] Safran J. D., Muran J. C. Repairing Alliance Ruptures // Psychotherapy. 2011. Vol. 48, no. 1. P. 80-87.
[16] Modell A. H. Other Times, Other Realities: Toward a Theory of Psychoanalytic Treatment. Cambridge: Harvard University Press, 1989.
[17] McDougall J. Theaters of the Body: A Psychoanalytic Approach to Psychosomatic Illness. New York: Norton, 1989.
[18] Kernberg O. F. Borderline Conditions and Pathological Narcissism. New York: Jason Aronson, 1975.
[19] Lacan J. The Seminar of Jacques Lacan. Book XI: The Four Fundamental Concepts of Psychoanalysis / Trans. A. Sheridan. New York: Norton, 1978.
[20] Пестов М. Телеграм-канал «Макс Пестов / Ничего Нет». (дата обращения: 25.08.2026).
