Работа с умиранием довольно быстро приводит к теме, которую трудно обойти: сколько в заботе о другом действительно заботы, а сколько невозможности выбрать себя. Леонид Леонидович Третьяк говорит об этом через саморазрушительный паттерн, в котором много удержанной злости, ретрофлексии, профлексии,
Работа с умиранием довольно быстро приводит к теме, которую трудно обойти: сколько в заботе о другом действительно заботы, а сколько невозможности выбрать себя. Леонид Леонидович Третьяк говорит об этом через саморазрушительный паттерн, в котором много удержанной злости, ретрофлексии, профлексии, чувства вины и семейных интроектов.
Когда близкий человек тяжело болен или умирает, выражать себя становится особенно трудно. Возникает представление, что другому и без того плохо, он уже слишком слаб и уязвим, поэтому любое наше недовольство, раздражение, усталость или собственное желание может его дополнительно добить. Одновременно его очень жалко, и в результате всё, что могло бы быть выражено непосредственно в контакте, удерживается. Злость возвращается на себя, собственные желания откладываются, а сама возможность сказать «я тоже чего-то хочу» постепенно начинает восприниматься почти как проступок.
За этим часто стоит не только конкретная ситуация болезни, но и гораздо более старая семейная история. В семье мог существовать человек, который много работал, много отдавал другим, часто отказывался от себя, и вместе с этим незаметно формировалось ожидание, что люди должны быть благодарны. Если человек столько делает для других, значит, они должны это видеть, ценить и отвечать ему тем же. Когда этого не происходит, появляется претензия к миру: я столько отдаю, а мир ничего не возвращает. Третьяк рассматривает подобные истории как проявление профлексивного паттерна, когда человек делает другим то, чего сам хотел бы получить от них, а затем сам же от этого способа отношений начинает страдать.
В основании такого паттерна он видит чувство вины. Ещё глубже находятся интроекты, которые регулируют жизнь человека: нужно уступать, помогать, не быть эгоистом, заботиться о других и по возможности обходиться без собственных потребностей. Семейная спасательская психология легко укладывается в формулу «сгорая сам, свети другим». Но вслед за этим неизбежно накапливается обида. Человек много сделал, много отдал, многим пожертвовал и начинает ждать, что кто-то наконец заметит цену этой жертвы. Желание помогать постепенно соединяется с хроническим предательством себя.
Третьяк обращает внимание и на другой парадокс: особенно легко такой способ жизни закрепляется там, где самопожертвование социально одобряется. Человек может много делать для пациентов, учеников, нуждающихся, вообще для большого количества людей, но собственные близкие при этом оказываются заложниками его героического подвига. В более широком смысле поля спасательства и эксплуатации способны поддерживать друг друга: пока один человек убеждён, что должен отдавать себя, всегда найдётся тот, кому удобно принимать эту жертву.
Поэтому особенно важным становится момент, когда посреди тяжёлой ситуации вдруг возникает простое собственное желание. Человеку хочется что-то купить, куда-то поехать, заняться работой, отдохнуть или просто немного пожить своей жизнью. Для Третьяка сама энергия такого желания освобождает, потому что в ней наконец появляется «да» себе. И тогда задача заключается уже не в выборе между эгоизмом и заботой, а в поиске пропорции между «да» себе и «да» другому.
В терминальном сопровождении эта пропорция становится особенно заметной. Когда рядом умирающий человек, легко предположить, что любое «да» себе должно исчезнуть. Однако Третьяк предлагает посмотреть на ситуацию иначе: даже «да» другому может в конечном счёте быть и «да» себе. Я остаюсь рядом не только потому, что так положено, но и потому, что мне важно потом знать, что я был рядом. Я разговариваю с человеком, потому что этот разговор нужен и мне. Я приезжаю к нему, потому что сам выбираю провести с ним время. Когда забота о другом становится частью заботы о себе, внутренний конфликт уменьшается.
Тогда спасательство можно подвергнуть деконструкции, не уничтожая саму заботу. Задача не в том, чтобы перестать помогать, а в том, чтобы разобраться, что именно я делаю, зачем я это делаю и где в этом остаюсь я сам. Особенно важно различать осознанную заботу и компульсивное действие. В какой-то момент человек начинает говорить: я не могу этого не делать, хотя не хочу; я должен всё разгребать сам; мне необходимо контролировать; я обязан звонить, приезжать, следить, решать. Здесь помощь перестаёт быть свободным действием и превращается в способ существования, организованный чувством вины.
Поэтому Третьяк предлагает прежде всего искать субъективное страдание. Можно довольно точно увидеть механизм, назвать ретрофлексию, профлексию или дефлексию, но терапевтически важнее понять, в чём конкретно трудность человека. Чего он хочет? Что именно ему не удаётся? Где начинается его собственное страдание? Если оно организовано чувством вины, то потребность в признании помощи может оказаться лишь метапотребностью. Человеку важно, чтобы кто-то подтвердил, что он действительно много сделал, но за этим стоит зависимость от той же семейной системы, где жертва должна быть замечена и вознаграждена.
Тогда появляется более глубокий вопрос: что произойдёт с тобой, если ты этого не сделаешь? Именно такая постановка особенно важна при компульсивном поведении. Что со мной будет, если я утром не позвоню? Если не проконтролирую лечение? Если не приеду? Если передам часть ответственности самому больному? Если позволю себе несколько часов заниматься собственной жизнью? Рационально человек всегда может объяснить, зачем он делает всё перечисленное, но именно невозможность не сделать открывает структуру вины и долженствования.
Из этого Третьяк выходит к теме автономии. Автономия для него связана с тем, что сохраняется несмотря на отношения. Она не означает холодности или независимости от других. Здоровые отношения вообще существуют как взаимозависимость, однако взаимозависимость не требует растворения одного человека в другом. Можно быть очень близко к умирающему и продолжать работать, можно любить его и иметь границы, можно заботиться о нём и не брать на себя всю ответственность за его жизнь и здоровье. Даже рядом со смертью границы не исчезают.
Поэтому важнейшим становится искусство контакта. Что хочет один человек и чего хочет другой? Где моя ответственность, а где чужая? Что я действительно беру на себя, а что автоматически присваиваю, потому что иначе становится страшно или стыдно? В работе с умиранием особенно легко решить, что самому больному уже ничего не нужно и поэтому всё должен определить тот, кто его сопровождает. Но в таком случае забота незаметно превращается в контроль, а контакт исчезает.
Именно здесь возникает вопрос об иерархии потребностей. Перед лицом возможной утраты приходится спрашивать, что сейчас для меня важнее и почему. Что именно я теряю? Самого человека, его тело, прежнюю форму отношений, возможность разговаривать с ним, собственную роль рядом с ним? Иногда часть привычных отношений уже исчезла раньше физической смерти, и это тоже требует признания.
Одновременно начинает особенно отчётливо звучать семейный интроект: нельзя заботиться о себе, надо заботиться о других. Если близкий всю жизнь жил для других людей, вполне естественно усвоить тот же способ существования. Однако Третьяк предлагает поставить очень простой вопрос: а что человеку из этого? И вслед за ним другой: а тебе это для чего, ты для чего живёшь?
Этот вопрос не направлен на разоблачение альтруизма. Он нужен для возвращения человеку возможности выбирать. То, что мы делаем для близких, перестаёт так сильно конфликтовать с нашей жизнью, когда мы понимаем, зачем сами это делаем. У другого человека есть его жизнь, его история, его игра, но я выбираю, насколько и каким образом участвую в этой игре. В этот момент возвращается субъектность.
Такая работа легко вызывает у терапевта опасение, что он начинает слишком активно вести клиента. Можно бояться прямых вопросов, потому что они будто бы ускоряют процесс и ставят терапевта в позицию человека, который лучше знает, куда нужно двигаться. Третьяк связывает подобные вопросы с другим принципом, который называет радикальной феноменологией. Для него она означает воздержание от наивных суждений, в том числе тех, которые кажутся очевидными и нравственно бесспорными.
Рядом с тяжёлой болезнью или умиранием мы как будто заранее знаем, что человек должен любить близкого, должен находиться рядом, должен ухаживать, должен отказаться от части собственной жизни и не должен слишком много думать о собственных удовольствиях. Третьяк довольно резко называет подобную заранее заданную гуманистическую норму «розовой соплёй гуманизма». Смысл этой резкости в том, что, если терапевт заранее знает правильный ответ, исследовать реальное переживание клиента уже практически незачем.
Радикальная феноменология требует на некоторое время отказаться от этого знания. Почему мать обязательно надо любить именно так, как предписывает социальная норма? Почему рядом с умирающим следует находиться именно столько и именно таким образом? Почему собственное желание автоматически должно считаться менее значимым? Подобные вопросы могут звучать цинично, но именно они позволяют человеку обнаружить собственный смысл происходящего, а не воспроизвести готовый нравственный ответ.
Тогда простое желание, которое на фоне смерти казалось почти неприличным, снова приобретает значение. Если человеку хочется вещи, поездки, работы, отдыха или чего-то ещё, что просто радует его, эта потребность существует и не обязана исчезать только потому, что рядом происходит трагедия. Сначала её нужно признать, а затем уже решить, что с ней делать. Только тогда возникает настоящая иерархия потребностей.
И здесь появляется одна из самых сильных мыслей Третьяка: «Самым главным нашим супервизором является смерть». Перед лицом смерти приходится спросить себя, что я действительно выбираю. Если я понимаю, что вещь, поездка, работа или какое-то удовольствие ещё много раз будут в моей жизни, а конкретного времени с этим человеком уже не будет, я могу осознанно отказаться от своего желания. Но теперь я отказываюсь не потому, что не имею права хотеть, а потому, что вижу две реальные потребности и сам устанавливаю между ними порядок.
Именно в этот момент внутренний конфликт может исчезнуть. Я могу хотеть чего-то для себя и одновременно выбрать быть рядом. Я могу признать собственную жизнь и всё-таки отложить её часть, потому что этот конкретный момент неповторим. Тогда служение другому становится не уничтожением себя и не выполнением морального приказа, а собственным решением.
В работе с умиранием, пожалуй, это и оказывается одним из главных вопросов: можно ли оставаться рядом с человеком, не исчезая вместе с ним. Не превращать сопровождение в героический подвиг, не делать вину единственным основанием заботы, не отказываться от собственной жизни заранее, а сохранять возможность выбирать, сколько отдавать, что оставлять себе, где присутствовать и почему именно это сейчас для меня важно.
Смерть делает эту задачу особенно острой, потому что она действительно меняет иерархию потребностей. Но сама по себе она не обязана отменять субъектность живого. Скорее наоборот, именно рядом со смертью особенно ясно становится видно, где человек действует из страха и долженствования, а где действительно говорит другому «да», сохраняя при этом право сказать «да» и самому себе.