В работе психотерапевта есть неприятный момент: клиент вдруг начинает видеть тебя совсем не таким, каким ты привык себя считать. Ты думаешь о себе как о внимательном и сочувствующем человеке, а он видит тебя холодным, равнодушным, контролирующим и бесчувственным. Можно сколько угодно знать о
В работе психотерапевта есть неприятный момент: клиент вдруг начинает видеть тебя совсем не таким, каким ты привык себя считать. Ты думаешь о себе как о внимательном и сочувствующем человеке, а он видит тебя холодным, равнодушным, контролирующим и бесчувственным.
Можно сколько угодно знать о переносе, обсуждать его на супервизиях и объяснять коллегам, что клиент приносит в отношения с терапевтом свой прежний опыт. Всё это прекрасно работает до тех пор, пока однажды человек напротив не говорит:
«Мне всё равно, что ты думаешь и что говоришь».
Или:
«Мне проще было бы поговорить со стеной».
Теория в этот момент почему-то утешает значительно меньше.
Я довольно долго работал с одним мужчиной. В его рассказах рядом с ним почти всегда оказывался кто-то сильный, властный и требовательный. Кто-то хотел от него слишком многого, заставлял, манипулировал и пользовался его слабостью.
Особенно часто мы говорили о матери. Она могла заботиться о нём, приезжать, когда ему было плохо, покупать необходимое и пытаться помочь. Но та же самая забота быстро начинала ощущаться как вторжение. Помощь создавала обязательство. Близость означала зависимость, а зависимость почти неизбежно превращалась в подчинение.
Постепенно я стал замечать, что он боялся не только чужой агрессии. Его пугала и собственная. Он мог быть очень злым, иногда жестоким. Мог хотеть унизить другого человека, заставить его сделать то, что ему нужно, или причинить боль. Но признать эту часть себя было трудно. Гораздо привычнее было обнаруживать власть и агрессию снаружи.
Некоторое время всё это служило материалом для терапии. Мы говорили о матери, родственниках, коллегах, женщинах и начальстве. У плохих объектов были разные имена.
А потом одним из них стал я.
Он стал раздражаться на мои слова, а затем раздражение превратилось в отвращение. Он сказал, что уже несколько встреч испытывает ко мне неприязнь. Ему хотелось унизить меня, смешать с чем-нибудь неприятным. Хотелось отменять встречи.
В его глазах я оказался холодным и бесчувственным человеком, который не понимает, что с ним происходит. В какой-то момент он сравнил мои попытки утешить его с тем, как это делает мать.
Первое желание терапевта в такой ситуации вполне человеческое. Хочется объяснить, что ты не такой. Можно привести доказательства, напомнить предыдущие встречи, показать, где ты был внимателен, и объяснить разницу между собой и его матерью.
Но клиент говорит: «Рядом с тобой я чувствую холод», а терапевт отвечает: «Нет. На самом деле я тёплый». Так рядом с клиентом снова оказывается человек, который лучше него знает, что происходит между ними.
Я не уверен, что всегда удерживался от этого. Скорее всего, не удерживался.
Фраза про стену сначала звучала как обесценивание. Терапевту сообщают, что от него примерно столько же пользы, сколько от предмета интерьера. Но потом мне стала интересна сама стена.
Она ничего не требует, не обижается, не вторгается и не пытается тебя исправить. Она не объясняет, что ты неправильно понял её намерения. Главное же состоит в том, что от стены невозможно зависеть так, как можно зависеть от человека.
Возможно, стена казалась ему безопаснее. Ведь живой человек может стать нужен, а это уже опасно.
Если другой человек становится важен, от него начинаешь зависеть. Если зависишь, у него появляется власть. Он может уйти, отвергнуть, не понять, предпочесть кого-нибудь другого или начать тобой распоряжаться.
Поэтому существует довольно надёжный способ уменьшить опасность. Нужно обнаружить, что другой плохой. Холодный, глупый, бесчувственный, властный и ненужный. Тогда можно снова отодвинуться и сказать себе: «Да что он вообще для меня значит?»
Зависимость становится чуть менее страшной.
Он злился, обесценивал и пытался меня задеть. Иногда казалось, что он проверяет, когда я наконец отступлю. Через несколько месяцев мы вернулись к этому уже совсем иначе. Мы говорили о его собственной силе и о том, насколько он боится оказаться страшным, злым и разрушительным.
Я напомнил, что довольно долго он словно пытался меня напугать.
Он ответил:
«Да. Ты не должен был ко мне подходить».
Эта фраза показалась мне очень точной.
Я почему-то продолжал подходить. Не в буквальном смысле. Я продолжал с ним разговаривать и оставался заинтересованным. Иногда спорил, иногда раздражался, иногда шутил. Иногда, вероятно, говорил совсем не то.
Но я не исчез.
Тогда я вспомнил Винникотта и его размышления об использовании объекта. Чтобы другой человек стал по-настоящему внешним и реальным, его нужно получить возможность разрушить в фантазии, а затем обнаружить, что он пережил это разрушение.
Мне кажется, нечто подобное постепенно происходило между нами. Однако «пережить разрушение» не значит стать неуязвимым.
Есть соблазн представить хорошего терапевта человеком, которого невозможно задеть. Клиент злится, ненавидит и обесценивает, а терапевт спокойно сидит в кресле и думает о переносе.
Я не уверен, что хочу быть таким терапевтом. В конце концов, тогда клиент получил бы ту самую стену.
Ему нужен был другой опыт. Он может воздействовать на другого человека. Слова имеют значение. Другой может что-то почувствовать в ответ, но не уничтожить его. Не нужно подчинять другого, чтобы защититься, и не нужно исчезать самому.
Задним числом я вижу, что иногда сам мешал этому опыту. Я слишком быстро вставал на его сторону, пытался освободить его от вины и объяснял, почему его злость вполне понятна. Но ему иногда было важнее исследовать саму вину.
Почему настолько страшно обнаружить, что сейчас не чувствуешь любви? Что случится, если действительно ненавидишь мать? Можно ли одновременно любить человека и хотеть, чтобы он оставил тебя в покое?
Иногда я отвечал раньше, чем вопрос успевал стать его собственным.
Я вообще много объясняю. Иногда это помогает, а иногда превращает терапевта в человека, который сидит сверху и сообщает другому, как тот устроен. Для моего клиента такая позиция была особенно болезненна.
Ещё у нас было много юмора. Обычно он помогал, но временами я шутил именно тогда, когда напряжение становилось слишком сильным уже для меня. Юмор позволял немного отойти от места, где клиенту было страшно и где следовало просто остаться.
Через несколько месяцев после самого тяжёлого периода он вдруг спросил:
«Тебя задело то, что я сказал про тебя?»
Раньше он спрашивал, почему я такой, почему ничего не чувствую и зачем ему вообще со мной разговаривать. Теперь в комнате появился другой человек. У этого человека тоже был внутренний мир. На него можно было воздействовать. Можно было задуматься о том, что он чувствует, и при этом не отказаться от собственных чувств.
Я ответил, что меня это не задело.
Сейчас я не уверен, что это был самый точный ответ. Возможно, важнее было бы сказать:
«Конечно, твои слова на меня действовали. Но мне не нужно было из-за них уходить или наказывать тебя».
Ему был нужен не неуязвимый терапевт. Ему был нужен живой.
Позже он вспомнил начало нашей терапии. Тогда возможность потерять наши отношения переживалась настолько тяжело, что он причинил себе физическую боль. Я не буду описывать обстоятельства подробнее, но после этого мне стала понятнее интенсивность происходившего между нами.
За словами «мне всё равно, что ты думаешь» может скрываться совсем не безразличие. Иногда человеку настолько важно, что думает другой, что выдерживать это становится невыносимо.
Я не думаю, что ненависть обязательно скрывает любовь. Мне не нравится такая простая формула. Но иногда за ненавистью действительно обнаруживается зависимость, которую слишком страшно признать.
Самым трудным для меня было перестать решать, кто из нас прав. Я действительно мог быть невнимательным, мог что-то пропустить или сказать не то. Он действительно приносил в наши отношения людей из своего прошлого. Одно не отменяет другого.
Перенос не означает, что клиент ошибается. Контрперенос не означает, что терапевт должен немедленно исправиться. Иногда между двумя людьми возникает нечто, в создании чего участвуют оба. Тогда вопрос о том, кто начал первым, оказывается не самым полезным.
Гораздо интереснее посмотреть, что мы сейчас делаем друг с другом.
Однажды он сказал о своих отношениях с другими людьми:
«Это не они делают из меня прислугу. Я сам».
Речь не шла о том, что окружающие всегда были прекрасны, а он всё придумал. Он обнаружил, что отношения, которые когда-то существовали снаружи, теперь продолжаются внутри. Если раньше ему оставалось только защищаться от других, то теперь впервые появился выбор.
Похожее происходило и с агрессией. Он стал замечать не только чужое желание контролировать его, но и собственное желание контролировать другого.
Хотелось бы закончить эту историю описанием особенно точной интерпретации. Но я такой не помню. Я объяснял слишком много, иногда торопился, иногда защищал его там, где лучше было дать ему самому разобраться, иногда шутил.
Но произошло кое-что другое.
Он сделал меня плохим. Довольно долго я был человеком, которому нельзя доверять. Я стал похож на тех, от кого ему приходилось защищаться раньше.
Он злился на меня, пытался оттолкнуть и проверял. А потом обнаружил, что я всё ещё здесь.
Не потому, что мне всё равно. И не потому, что я стена.
Наверное, иногда одна из самых важных вещей, которые может сделать психотерапевт, гораздо проще хорошей интерпретации.
Остаться человеком, которого можно ненавидеть и при этом не потерять.
