Верховный супервизор

Однажды клиент спросил, есть ли у меня супервизор. Я сказал, что есть. Тогда он поинтересовался, есть ли супервизор у моего супервизора. Оказалось, что тоже есть.

Клиент предложил сразу обратиться к верховному супервизору и решить его вопрос раз и навсегда.

В его предложении была своя логика. Если каждый специалист советуется со следующим, почему бы сразу не найти самого главного? Он наконец объяснит, что происходит и что делать.

Мне понравилась эта идея. В ней есть что-то от детской уверенности, что где-то есть взрослый, который во всём разберётся. Но супервизор тоже может стыдиться своих ошибок, раздражаться и хотеть оказаться правым. Кто поможет ему заметить, что он сам оказался вовлечён в происходящее?

Можно ли чувствовать себя плохо в безопасной супервизии?

Недавно мне попалась статья Джона Марковица и коллег «„Небезопасная“ психотерапевтическая супервизия» [1]. Авторы описали два случая из разных программ подготовки психиатров. Оба ординатора резко прекратили супервизию, объяснив, что чувствовали себя психологически небезопасно. Авторы обсуждают разрыв отношений, возможность их восстановить и ответственность супервизора за то, кого допускают к самостоятельной работе.

На супервизию мы приносим случаи, в которых растерялись, ошиблись или обнаружили в себе чувства, которых предпочли бы не испытывать. Рассказывать об этом бывает стыдно. Можно рассердиться на супервизора, разочароваться в нём или не согласиться с его замечанием. Как понять, когда неприятное переживание связано с трудной профессиональной работой, а когда с тем, как с нами обходятся?

Эми Эдмондсон изучала психологическую безопасность в 51 рабочей команде производственной компании. Она определяла её как общую уверенность участников в том, что они могут идти на межличностный риск. В её исследовании психологическая безопасность была связана с тем, как люди учились в команде: задавали вопросы, сообщали об ошибках, обсуждали трудности и просили о помощи [2].

Супервизия устроена иначе, но определение Эдмондсон помогает различить две ситуации. В одной терапевту тревожно говорить о своей ошибке, однако он может рассказать о ней, задать вопрос и возразить, не опасаясь унижения. В другой он совершенно спокоен, потому что давно научился обходить темы, которые могут вызвать неудовольствие супервизора. Со стороны вторая встреча может выглядеть благополучнее первой.

О чём мы молчим

Мне трудно представить терапевта, которому ни разу не было стыдно за свою работу. Мы можем скучать, раздражаться, пропускать важное или сказать что-то, о чём потом жалеем. Если я привык думать о себе как о человеке, который способен понять другого и помочь ему, встреча с собственным ограничением бывает особенно болезненной.

Нэнси Талбот и Дэвид Юрман на клинических примерах показали, как стыд может мешать говорить о своей работе [4, 5]. В исследовании Билодо и коллег с участием 43 обучающихся склонность к стыду была связана с оценкой рабочего альянса. Участники, более склонные к стыду, считали встречи менее значимыми [6].

Маргерита Спаньоло Лобб предлагает супервизору сначала понять, к чему стремился терапевт в конкретной встрече и как складывался его контакт с клиентом [7]. Мне близка эта мысль. Допустим, терапевт поторопился с интерпретацией. Можно указать ему на ошибку, а затем спросить, что происходило в тот момент и почему ему показалось нужным вмешаться именно тогда. Из ответа иногда становится понятнее и сама ошибка, и то, как её избежать.

Скрывать на супервизии можно и то, что касается отношений с самим супервизором. В исследовании Николаса Ладани и коллег 97,2% из 108 обучающихся умолчали хотя бы о чём-то. Чаще всего они скрывали свои негативные реакции на супервизора [8]. В работе Мелиссы Эртл и коллег открытость была связана с качеством рабочего альянса и с тем, насколько, по мнению обучающихся, супервизор был готов замечать ограничения собственного культурного опыта [9]. Среди причин молчания Маша и Грегор Жвелц называют стыд, самокритику, недостаток безопасности и заботу о супервизоре [10].

Последняя причина мне особенно понятна. Иногда мы молчим, потому что боимся последствий. Иногда просто не хотим задеть человека, которого уважаем.

Как супервизируемый я обычно довольно лоялен. У меня мало опыта открытых столкновений с супервизорами, и, читая статью Марковица, я поймал себя на том, что с трудом представляю, как люди доходят до такого разговора. Возможно, я и в самом деле чаще соглашаюсь. Но бывало и так, что своё несогласие я замечал уже после встречи. Что мог знать о нём супервизор, если я сам в тот момент его ещё не распознал?

Параллельный процесс и разыгрывание

В 1955 году Гарольд Сирлз предположил, что чувства супервизора могут помочь понять, что происходит между терапевтом и клиентом [11]. Допустим, терапевт рассказывает о спокойном, рассудительном клиенте, а супервизор, слушая его, испытывает раздражение или беспомощность. Возможно, в разговоре обнаружилось что-то, для чего у терапевта пока нет слов. Возможно, супервизор просто устал. Само чувство ещё ничего не говорит о своём происхождении.

Теренс Трейси и коллеги изучали 17 триад, в каждую из которых входили супервизор, терапевт и клиент. Они сравнивали, как участники соседних встреч проявляли доминирование и теплоту. Сходство обнаружилось во всех 17 триадах. Авторы интерпретировали его как свидетельство двунаправленного параллельного процесса на уровне межличностного поведения [12]. Как именно возникало это сходство, по таким данным установить нельзя.

У понятия разыгрывания (enactment) другая история. Фрейд писал о том, как пациент повторяет в отношениях то, чего пока не может вспомнить и осмыслить [13]. Теодор Джейкобс обратил внимание на то, как контрперенос аналитика проявляется в том, что он слышит, как понимает пациента и какие предлагает интерпретации [14]. Джеймс Маклафлин описывал взаимодействия, в которых оба участника поддерживают происходящее, хотя каждый видит причину прежде всего в поведении другого [15]. Определения разыгрывания у разных авторов расходятся, как показывает обзор Валерии Корбеллы [16].

Представим, что терапевт рассказывает о клиенте, который постоянно сомневается в его компетентности. Чем настойчивее терапевт объясняет свою позицию, тем меньше клиент ему доверяет. На супервизии уже сам терапевт начинает сомневаться в компетентности супервизора. Тот раздражается и всё настойчивее объясняет, почему его интерпретация верна.

Сходство между двумя разговорами даёт повод предположить параллельный процесс. О разыгрывании можно говорить, если нас интересует, как двое незаметно для себя поддерживают этот разговор: один всё настойчивее убеждает, другой всё меньше доверяет. При этом супервизор может ошибаться по существу, а у терапевта могут быть веские причины возражать. Если назвать его сомнения частью разыгрывания слишком рано, можно пропустить именно то, что стоило бы услышать.

Что супервизор говорит о себе

Супервизор может злиться и сохранять способность размышлять. Он может говорить спокойно и уже быть уверенным, что любая ошибка находится на стороне собеседника. По тону разговора судить об этом трудно. А если супервизор заметил своё раздражение, стоит ли сообщать о нём?

В исследовании Сары Нокс и коллег 16 супервизоров рассказывали, как делились собственным опытом, чтобы помочь обучающимся справиться с трудными переживаниями. Обычно они оценивали результат положительно [17]. В другой работе исследователи спросили уже самих супервизируемых. Из двенадцати участников шестеро описали отношения после самораскрытия как более открытые, четверо стали осторожнее, а двое отметили и сближение, и осторожность [18]. Некоторые старались больше не задевать то, что, как они теперь знали, было болезненным для супервизора.

Ханох Йерушалми пишет о соперничестве, которое может возникнуть, когда каждый из участников старается утвердить себя как профессионала. Признание собственной уязвимости иногда помогает супервизору услышать коллегу [19]. Но у признания тоже бывают разные цели. Ладани и Уокер предлагают оценивать самораскрытие по тому, помогает ли оно рабочему альянсу и самому супервизируемому [20].

Я бы спросил себя, зачем именно сейчас хочу сказать о своём раздражении. Может быть, я заметил, что слишком настойчиво защищаю свою версию, и хочу понять, как мы к этому пришли. А может быть, мне хочется, чтобы собеседник понял, как трудно с ним работать. В момент раздражения различить эти намерения бывает непросто.

Уоткинс описывает, как потребность в автономии, стыд и нарциссическая уязвимость могут мешать работе самого супервизора [21]. Допустим, терапевт говорит: «Мне небезопасно с вами работать». Супервизор сразу отвечает, что дело в переносе или в том, что терапевту трудно выдерживать стыд. У такой гипотезы могут быть основания. Но я бы сначала спросил, какие мои слова или действия вызвали у человека это чувство. Иначе моя интерпретация рискует закончить разговор в ту минуту, когда он только стал возможен.

Когда от супервизора зависит оценка

У опытного терапевта, который сам выбрал коллегу для консультаций, обычно больше свободы возразить или уйти. В обязательной супервизии от того же человека может зависеть аттестация или допуск к самостоятельной работе. Эрика Ли и коллеги обсуждают эту трудность в практической статье о клинической супервизии в медицине: разница в положении может мешать начинающим специалистам задавать вопросы и сообщать об ошибках [3]. Бёрк, Гудиер и Гуззард, изучавшие ослабление и восстановление альянса в десяти супервизорских парах, также обращают внимание на власть и оценочную роль супервизора [22].

У супервизора есть ответственность и перед клиентами. Серьёзную ошибку нужно обсуждать, а если работа терапевта угрожает благополучию клиента, может потребоваться вмешательство. Вопрос в том, остаётся ли у терапевта возможность возразить. Если отказ принять интерпретацию сам становится доказательством сопротивления, я бы задумался, какой ответ супервизор вообще готов услышать.

Юнь Лу и Деннис Кивлиган сопоставили оценки альянса на 1709 встречах в 28 супервизорских парах с данными о работе с 261 клиентом [23]. Некоторые виды изменчивости этих оценок были связаны с более высокими оценками терапевтических сессий и большим улучшением состояния клиентов. Авторы анализировали динамику оценок. По ней нельзя установить, происходили ли в парах конфликты и что именно помогало восстанавливать отношения. Мне здесь интересен более скромный вопрос: почему мы так легко принимаем ровные оценки за признак хорошей работы?

Иногда один из участников хочет закончить супервизию, а второй уверен, что им необходимо обсудить происходящее. Обсуждение можно предложить. Если человек отказывается, стоит отдельно решить, кто будет супервизировать его дальнейшую работу с клиентами и как, если потребуется, рассмотреть жалобу. Эти задачи могут потребовать участия другого специалиста. По одному лишь уходу трудно судить и о том, что произошло между участниками, и о том, чему терапевт готов учиться.

Личная терапия и гипервизия

На супервизии мы порой говорим о вещах глубоко личных. Реакция терапевта на клиента может быть связана с его собственной историей, страхами или привычным способом вступать в отношения. Для меня граница проходит по цели разговора и по тому, о чём мы договорились. На супервизии я обращаюсь к личному переживанию, чтобы понять, как оно влияет на работу. В личной терапии можно заняться самим переживанием и тем, какое место оно занимает в жизни человека.

Особенно осторожным я был бы с предложением пойти в личную терапию во время конфликта. Если терапевт говорит, что почувствовал себя униженным, а супервизор советует ему заняться своей нарциссической уязвимостью, полезно спросить, почему такая рекомендация возникла именно сейчас. Уязвимость терапевта и вклад супервизора в случившееся вполне могут сосуществовать.

Тогда самому супервизору может понадобиться разговор с коллегой. Один из форматов такой работы называют гипервизией, или супервизией супервизоров. Уоткинс упоминает её среди способов разобраться с собственными профессиональными защитами [21]. Коллега может помочь супервизору рассмотреть другие объяснения, особенно если тот уже привык думать о конфликте в одних и тех же выражениях.

Но коллега обычно слышит рассказ только одного участника. Легко представить, как супервизор, получив поддержку, возвращается с ощущением, что теперь его правоту подтвердил ещё один авторитетный человек. Мне кажется, хороший вопрос для гипервизии звучал бы так: что я мог упустить, рассказывая вам, как всё произошло?

Где заканчивается пирамида?

Супервизор может обратиться к гипервизору, тот к другому коллеге, и цепочку можно продолжать. Но в реальной работе выбор специалиста часто зависит от того, в чём именно мы застряли. Иногда нужен коллега, знакомый с конкретной клинической трудностью. Иногда нужна личная терапия. Если возникла серьёзная жалоба, может понадобиться независимое рассмотрение.

А пока двое специалистов выясняют, что произошло между ними, из разговора легко выпадает клиент. Марковиц и коллеги предполагают, что нарушение супервизорского альянса может мешать обучению и сказываться на результатах терапии [1]. Систематический обзор Шрайер и коллег включал 32 исследования, из которых 13 вошли в метаанализ. В общем анализе эффекты супервизии для симптомов клиентов, компетентности терапевтов и терапевтического альянса были небольшими или средними и статистически незначимыми. В сравнениях с пассивным контролем эффекты были больше и достигали статистической значимости [24].

Поэтому мне хочется спросить о чём-то конкретном. Что терапевт теперь замечает на встрече с клиентом? Что делает иначе? Как клиент на это отвечает? Оценка супервизии и оценка изменений в терапии могут разойтись, и это само по себе повод присмотреться к работе.

Я снова вспоминаю клиента, который предложил обратиться к верховному супервизору. Удобно было бы знать, что есть человек, которому можно рассказать, как всё произошло, и он скажет, кто прав.

Хотя, пожалуй, мне было бы интереснее услышать, о чём он спросил бы, выслушав мою версию.

Литература

[1] Markowitz JC, Welton R, Franklin C, Ozdoba A, Ruble A. “Unsafe” psychotherapy supervision. Am J Psychother. 2026;79(2):78–83. Epub 2025 Sep 4. doi:10.1176/appi.psychotherapy.20250002.

[2] Edmondson A. Psychological safety and learning behavior in work teams. Adm Sci Q. 1999;44(2):350–383. doi:10.2307/2666999.

[3] Lee EH, Pitts S, Pignataro S, Newman LR, D'Angelo EJ. Establishing psychological safety in clinical supervision: Multi-professional perspectives. Clin Teach. 2022;19(2):71–78. doi:10.1111/tct.13451.

[4] Talbot NL. Unearthing shame in the supervisory experience. Am J Psychother. 1995;49(3):338–349. doi:10.1176/appi.psychotherapy.1995.49.3.338.

[5] Yourman DB. Trainee disclosure in psychotherapy supervision: The impact of shame. J Clin Psychol. 2003;59(5):601–609. doi:10.1002/jclp.10162.

[6] Bilodeau C, Savard R, Lecomte C. Trainee shame-proneness and the supervisory process. J Couns Prep Superv. 2012;4(1):Article 3. https://research.library.kutztown.edu/jcps/vol4/iss1/3/

[7] Spagnuolo Lobb M. La supervisione in psicoterapia della Gestalt: la prospettiva situazionale come antidoto contro la vergogna. Quaderni di Gestalt. 2024;37(1):27–50. doi:10.3280/QG2024-1OA17952.

[8] Ladany N, Hill CE, Corbett MM, Nutt EA. Nature, extent, and importance of what psychotherapy trainees do not disclose to their supervisors. J Couns Psychol. 1996;43(1):10–24. doi:10.1037/0022-0167.43.1.10.

[9] Ertl MM, Ellis MV, Peterson LP. Supervisor cultural humility and supervisee nondisclosure: The supervisory working alliance matters. Couns Psychol. 2023;51(4):590–620. doi:10.1177/00110000231159316.

[10] Žvelc M, Žvelc G. Supervisees’ experience of non-disclosure in psychotherapy supervision. Ljetop Soc Rada. 2021;28(1):231–255. doi:10.3935/ljsr.v28i1.330.

[11] Searles HF. The informational value of the supervisor's emotional experiences. Psychiatry. 1955;18(2):135–146. doi:10.1080/00332747.1955.11023001.

[12] Tracey TJG, Bludworth J, Glidden-Tracey CE. Are there parallel processes in psychotherapy supervision? An empirical examination. Psychotherapy (Chic). 2012;49(3):330–343. doi:10.1037/a0026246.

[13] Freud S. Remembering, repeating and working-through (Further recommendations on the technique of psycho-analysis II) [1914]. In: Strachey J, editor. The standard edition of the complete psychological works of Sigmund Freud. Vol. 12. London: Hogarth Press; 1958. p. 145–156.

[14] Jacobs TJ. On countertransference enactments. J Am Psychoanal Assoc. 1986;34(2):289–307. doi:10.1177/000306518603400203.

[15] McLaughlin JT. Clinical and theoretical aspects of enactment. J Am Psychoanal Assoc. 1991;39(3):595–614. doi:10.1177/000306519103900301.

[16] Corbella V. Enactment: A necessary conceptual review. Int J Psychoanal. 2021;102(1):51–67. doi:10.1080/00207578.2020.1796490.

[17] Knox S, Burkard AW, Edwards LM, Smith JJ, Schlosser LZ. Supervisors’ reports of the effects of supervisor self-disclosure on supervisees. Psychother Res. 2008;18(5):543–559. doi:10.1080/10503300801982781.

[18] Knox S, Edwards LM, Hess SA, Hill CE. Supervisor self-disclosure: Supervisees’ experiences and perspectives. Psychotherapy (Chic). 2011;48(4):336–341. doi:10.1037/a0022067.

[19] Yerushalmi H. On the dialectical dialogue in supervision. Br J Psychother. 2024;40(3):341–354. doi:10.1111/bjp.12900.

[20] Ladany N, Walker JA. Supervisor self-disclosure: Balancing the uncontrollable narcissist with the indomitable altruist. J Clin Psychol. 2003;59(5):611–621. doi:10.1002/jclp.10164.

[21] Watkins CE Jr. Considering characterological resistances in the psychotherapy supervisor. Am J Psychother. 2010;64(3):239–256. doi:10.1176/appi.psychotherapy.2010.64.3.239.

[22] Burke WR, Goodyear RK, Guzzard CR. Weakenings and repairs in supervisory alliances: A multiple-case study. Am J Psychother. 1998;52(4):450–462. doi:10.1176/appi.psychotherapy.1998.52.4.450.

[23] Lu Y, Kivlighan DM Jr. Predicting treatment process and outcome using temporal dynamics of supervisory working alliance. Psychother Res. 2026;36(7):1291–1305. doi:10.1080/10503307.2026.2634084.

[24] Schreyer B, Leithner C, Eilers R, Gossmann K, Rosner R. The effects of clinical supervision on supervisees and patient outcomes in psychotherapy: A systematic review and meta-analysis. Front Psychiatry. 2025;16:1705578. doi:10.3389/fpsyt.2025.1705578.