Вот мы и дожили до идеального объекта...

В первой статье я разобрал анализ LLM как психотерапевта, предложенный польскими исследователями Лабуз, Гарой и Щигалой. Их вывод: LLM не является психодинамическим терапевтом. Я согласился с ним, но отметил, что разговор на этом не заканчивается.

Давайте продолжим рассуждения.

Что происходит с человеком, который регулярно разговаривает с объектом, наделённым необычным сочетанием свойств: он постоянно доступен, отзывчив, персонализирован, не устаёт, не раздражается, всегда готов продолжить, и при этом не имеет собственных потребностей, не предъявляет своей субъективности?

В прежнем виде такой объект в массовой практике не существовал. Но у нас есть пять крупных психодинамических традиций, которые десятилетиями исследовали роль объекта в психической жизни человека, на клиническом материале, во внутренних дискуссиях, с постепенным уточнением понятий. С 2025 по 2026 год в рецензируемых психоаналитических журналах стали появляться работы, напрямую применяющие эти традиции к вопросу об ИИ.

Я пройду по каждой из них: что она позволяет предположить, что говорят новые публикации и где проходит граница между теоретически обоснованным прогнозом и гипотезой, которая ещё ждёт эмпирической проверки.

Кляйн и Бион: когда объект мыслит без мыслителя

Начнём с традиции, в которой объект с самого начала занимает центральное место.

Мелани Кляйн описала два режима психической организации. В параноидно-шизоидной позиции мир воспринимается в категориях полностью хорошего и полностью плохого: объекты расщеплены, а тревога носит преследующий характер. В депрессивной позиции появляется способность видеть объект целиком, с его хорошим и плохим, независимым существованием и возможностью быть повреждённым. Это вызывает вину и желание возместить ущерб. Такой опыт сложнее и болезненнее, но именно в нём становится возможен более полный контакт с реальностью.

Бион представил эту схему динамически: не как последовательность стадий, а как постоянное движение Ps↔D. Психическая жизнь заключается в осцилляции между дезинтеграцией, разрывом связей и интеграцией, в которой из прежде несвязанных фрагментов возникает новое понимание. Творческое мышление требует способности выдерживать оба полюса.

Что обеспечивает это движение? В значительной мере, объект. Не просто доступный и тёплый, а обладающий собственным внутренним миром и меняющийся под воздействием того, что на него проецируется. Бион описывал этот процесс как контейнирование. В состоянии аналитического ревери терапевт принимает неинтегрированные аффективные состояния пациента, и его собственный внутренний мир при этом меняется. Бета-элементы, сырые, непереработанные ощущения и аффекты, преобразуются в альфа-элементы, пригодные для мышления и сновидения. Для такого процесса нужен субъект, способный быть затронутым.

Бион также описал -K (минус-К): не простое незнание, а активное разрушение познавательных связей. Когда мышление становится слишком болезненным, атакуется сама способность связывать элементы опыта. Для нашего разговора важно, что объект может поддерживать -K. Если он поставляет готовые ответы и устраняет неопределённость раньше, чем она становится продуктивной, то может подкармливать -K, не имея такого намерения.

Мики Мишали в статье 2026 года в European Journal of Psychoanalysis развивает эту идею через понятие «институционализированного -K». По мысли автора, ИИ производит «псевдо-альфа-элементы»: связный, высокосимволизированный дискурс, возникший без эмоционального проживания и переработки опыта. Мышление без мыслителя. Форма без субъекта. Генеративный ИИ предлагает немедленное символическое разрешение и тем самым рискует обходить фрустрацию и ревери, необходимые для психического роста.

Эту линию продолжает Мехмет Селек в International Journal of Applied Psychoanalytic Studies (2026). Он вводит понятие псевдоконтейнирования: чат-бот принимает коммуникацию и отвечает эмпатично, но у него нет внутреннего мира, который мог бы быть затронут. Нет ревери, нет субъекта, в психике которого что-то происходит, только видимость контейнирования. По Селеку, технологические среды способны поддерживать -K, снижая трение, подтверждая без оспаривания и устраняя фрустрацию, необходимую для альфа-функции.

Луис Гутьеррес в International Forum of Psychoanalysis (2026) предлагает понятие искажённая проективная идентификация. В классической теории это интерсубъективный коммуникативный процесс: отщеплённый аффект помещается в живого другого, который бессознательно принимает, контейнирует, перерабатывает и возвращает его в изменённом виде. ИИ лишён бессознательного, телесности и субъективного внутреннего мира, поэтому не может метаболизировать проекции в этом смысле. Алгоритм возвращает пользователю его материал в обработанной форме, создавая ощущение контакта с другим, но одновременно рискуя замкнуть субъекта в эхо-камере собственных проекций. Такая динамика может поддерживать нарциссическое всемогущество, а не ограничивать его.

Гианнакопулос в Journal of the American Psychoanalytic Association (2026) пишет, что ИИ может имитировать контейнирование и признание благодаря предсказуемой языковой отзывчивости, постоянной доступности и запрограммированной чуткости. При этом он обходит отсутствие, задержку и несоответствие: переживания, которые автор считает необходимыми для символизации и психического роста.

Говрин в Frontiers in Psychiatry (2025), опираясь на би-логику Матте-Бланко, добавляет ещё один слой: LLM функционирует в рамках асимметричной, последовательной логики, тогда как симметричная и вневременная логика бессознательного ему недоступна. Из-за отсутствия контрпереноса и телесного ревери ИИ, по его мнению, не может быть контейнером для примитивных тревог: персекуторных или аннигиляционных.

Винникотт: почему объект должен выжить

В 1969 году Дональд Винникотт опубликовал статью «Использование объекта и отношение через идентификации»: работу, особенно важную для нашего вопроса.

Винникотт различает два режима. В первом, object-relating, объект существует постольку, поскольку я его создаю: он остаётся частью моего субъективного мира и моих проекций. Во втором, object use, использовании объекта, объект существует независимо от меня, вне зоны моего всемогущества. Именно этот режим обеспечивает контакт с разделяемой реальностью.

Переход требует специфического события: субъект разрушает объект в фантазии, а объект выживает. Субъект проверяет его независимое существование фантазийной агрессией. Если объект не уничтожается, не мстит и не исчезает, но остаётся реальным и сохраняет собственные реакции, он выходит за пределы всемогущества субъекта. Только тогда его можно по-настоящему использовать.

Говрин (2025) применяет эту схему к ИИ и заключает, что тот не может быть «использован» в винникоттовском смысле. Бот ограничен требованиями программной угодливости и защитными фильтрами. В ответ на агрессию он либо уступает, либо выдаёт алгоритмический отказ. У него нет автономии, уязвимости и способности испытывать ущерб. Поэтому взаимодействие рискует остаться в сфере магического контроля, а ИИ в статусе субъективного нарциссического объекта.

Технически LLM «выживает» после нападения: он продолжает отвечать. Но это выживание через незатронутость, а не через встречу. Объект сохраняется не благодаря своей отдельности, а потому, что у него нет внутреннего мира, которому можно причинить ущерб.

Адриана Лемма в статье 2024 года в International Journal of Psychoanalysis рассматривает траур и «гриф-ботов»: системы, имитирующие умерших. Она разграничивает классический переходный объект Винникотта и «вычислительную агентность». Переходный объект, например, плюшевый мишка или уголок одеяла, пассивен: он принимает проекции, но не претендует на субъективность. Диалоговый ИИ активно симулирует желание, заботу и интенциональность: предвосхищает, отражает, отвечает. По Лемме, это может создавать замкнутый интерактивный контур, который не связывает внутренний мир с внешней реальностью, а затрудняет сепарацию. Видимость переходного пространства без его функции.

Кохут: идеальный эрзац-селфобъект

Хайнц Кохут исходил из того, что человеку на протяжении всей жизни нужны определённые функции объектов. Главные из них: зеркальная (объект видит и подтверждает меня), идеализирующая (на его силу и мудрость можно опереться) и функция близнечества (он похож на меня и даёт чувство принадлежности). Кохут называл их селфобъектными.

В благоприятном развитии эти функции постепенно интернализируются благодаря оптимальной фрустрации. Объект не вполне соответствует потребностям субъекта: немного опаздывает, не идеально понимает, ненадолго оказывается недоступен. Не травматически, а в переносимой мере. В этих зазорах субъект развивает способность самостоятельно выполнять то, что прежде делал объект. Кохут назвал этот процесс трансмутирующей интернализацией.

С этой точки зрения селфобъект, который никогда не фрустрирует, не безусловное благо. Он способен поддерживать зависимость, не создавая условий для роста.

Гутьеррес (2026) называет ИИ «эрзац-селфобъектом». Он может краткосрочно стабилизировать самооценку и снижать чувство фрагментации: зеркальная функция выполняется, идеализация принимается без сопротивления, а близнечество создаётся через адаптацию к паттернам пользователя. Но модели, спроектированные для постоянной доступности и минимального сопротивления, предлагают удовлетворение без аутентичной фрустрации. Их сбои это технические артефакты, а не эмпатические микроошибки отдельного субъекта. Поэтому трансмутирующая интернализация может не запускаться: функции выполняются снаружи, но не строятся внутри.

Говрин (2025) приходит к сходному выводу: ИИ предлагает «удовлетворение без аутентичной фрустрации», хотя именно переносимая фрустрация в теории Кохута становится одним из механизмов роста. Без неё функции рискуют остаться на стороне объекта, не переходя во внутреннюю структуру субъекта.

Боулби: ожидание идеальной доступности

Джон Боулби создал биологически обоснованную теорию привязанности. Его центральный тезис: привязанность не инфантильная регрессивная потребность, а фундаментальная система, которая остаётся активной всю жизнь и организует поведение в ситуациях угрозы и неопределённости.

Боулби ввёл понятие внутренней рабочей модели (ВРМ): репрезентации отношений привязанности, определяющей ожидания: насколько объект доступен, отзовётся ли он, можно ли ему доверять. ВРМ меняется под воздействием опыта, особенно в цикле «разрыв, восстановление». Исследования привязанности показывают: надёжность формируется не при идеальной и немедленной отзывчивости, а в условиях достаточно хорошего ухода, включающего небольшие разрывы и их последующее восстановление.

Система привязанности не слишком разборчива в выборе объекта. Она активируется сигналами доступности, отзывчивости, постоянства и близости независимо от того, кто или что их подаёт.

Гиллат и коллеги (2021) в исследовании с участием более 500 человек показали, что индивидуальный стиль привязанности связан с паттернами взаимодействия с ИИ. Тревожная привязанность сопровождается зависимостью и поиском подтверждения; избегающие пользователи могут предпочитать ИИ людям из-за меньшего риска отвержения.

Пентина, Хэнкок и Сие (2023; N=423) описали в отношениях с чат-ботом ключевые маркеры привязанности: поиск близости, безопасное убежище и надёжную базу. Шу и коллеги (2026) отмечают, что ИИ активирует систему привязанности, но может становиться компромиссной избегающей защитой, не улучшая отношения с людьми. CompanionBench (2026) также фиксирует паттерны, напоминающие по операциональным критериям тревожную привязанность: зависимость от доступности системы и тревогу при перебоях.

Эти данные позволяют говорить о привязанности к ИИ не только как о метафоре. Однако ни одно из перечисленных исследований не отвечает на главный для нашей темы вопрос: как длительное взаимодействие меняет ВРМ. Если система привязанности активируется, но цикл разрыва и восстановления почти отсутствует из-за постоянной доступности ИИ, становится ли ВРМ более гибкой, или закрепляет ожидание идеальной доступности, невозможной в человеческих отношениях? 

Фонаги: ментализация без разума

Питер Фонаги и его коллеги разработали ментализационный подход в 1990-х годах. Ментализация это способность понимать своё и чужое поведение через лежащие за ним намерения, желания, убеждения и эмоции. Она развивается в отношениях и может нарушаться под давлением стресса и активации привязанности.

В 2025 году Кинерет Ирмия и Питер Фонаги опубликовали в JMIR Mental Health статью «Mentalizing Without a Mind: Psychotherapeutic Potential of Generative AI». Её центральный тезис: LLM способен убедительно симулировать когнитивное принятие перспективы, но у него нет аффективного резонанса и взаимной интенциональности. ИИ не знает, каково это: понимать или быть понятым. Авторы называют это «ментализацией без разума»: ментализирующим диалогом без ментализирующего субъекта.

Первый связанный с этим риск касается эпистемического доверия: готовности принимать социальную информацию как значимую и безопасную для интеграции в структуру Я. Такое доверие возникает, когда человек чувствует себя увиденным и понятым реальным другим. ИИ создаёт похожее ощущение благодаря персонализации, отзывчивости и способности отражать детали. Но подлинное эпистемическое доверие, как подчёркивают Ирмия и Фонаги, предполагает независимый взгляд, моральную ответственность и аффективную вовлечённость. То, что возникает в их отсутствие, авторы называют квази-доверием. Для уязвимых пользователей, особенно с опытом реляционной травмы, это может создавать риск эпистемической эксплуатации: доверия, которого система не способна оправдать.

Второй риск: активация доментализационных режимов. Один из них: психическая эквивалентность, при которой субъективное представление приравнивается к объективной реальности: «Бот написал, что понимает меня, значит, он действительно понимает». Уверенный и персонализированный ответ способен снижать сомнение и усиливать этот режим.

Другой риск: псевдоментализация, или гиперментализация: развёрнутый, символически насыщенный разговор о психических состояниях, оторванный от аффектов, телесной регуляции и межличностной реальности. Внешне он выглядит как глубокая рефлексия, но может оставаться претенд-режимом: пониманием, не закреплённым во встрече с реальным другим. Авторы предполагают, что взаимодействие с ИИ создаёт условия для активации и закрепления такого режима.

Точка схождения: инаковость

Пять традиций, пять языков, пять теоретических аппаратов, возникших в разное время и для разных клинических задач.

У Биона объект без собственного внутреннего мира не способен к подлинному контейнированию: нет ревери, нет психической переработки. Мишали и Гутьеррес описывают это через псевдо-альфа-элементы и искажённую проективную идентификацию: иллюзию метаболизма без метаболизма.

У Винникотта переход к использованию объекта требует, чтобы тот оказался вне всемогущества субъекта и выжил после фантазийного разрушения. ИИ не выживает в этом смысле: он остаётся незатронутым.

У Кохута оптимальная фрустрация предъявляет объект как отдельный, с собственными ограничениями и границами. В этих зазорах запускается трансмутирующая интернализация. ИИ минимизирует фрустрацию не из доброты, а потому, что у него нет собственной жизни, которая могла бы стать её источником.

У Боулби цикл «разрыв, восстановление» даёт опыт отдельности объекта: он ушёл и вернулся. Привязанность к ИИ активируется, но при постоянной доступности разрывов мало, а восстанавливать часто нечего.

У Фонаги эпистемическое доверие предполагает реального субъекта, с независимым взглядом, аффективной вовлечённостью и моральной ответственностью. В его отсутствие возникает квази-доверие, а ментализация рискует превратиться в её убедительную имитацию.

Джессика Бенджамин, чьи идеи обсуждают Гутьеррес (2026) и Аллан (2026), описывает это через взаимное признание. Терапевтический процесс ведёт от ригидной комплементарности («действующий / испытывающий воздействие») к признанию двух отдельных субъектов. ИИ в текущей архитектуре существенно ограничен в такой инаковости: у него нет собственных желаний, телесной уязвимости или способности к аутентичному отказу. Поэтому взаимодействие с ним тяготеет к абсолютной комплементарности.

Схождение пяти традиций впечатляет, но я предлагаю рассматривать его как рабочую гипотезу, а не как установленную истину. Назовём её гипотезой Инаковости: систематическое взаимодействие с объектом, минимизирующим собственную отдельность, может специфически влиять на психическое функционирование субъекта, так, как предсказывают пять разных теоретических рамок. Каковы эти эффекты, с какой скоростью они развиваются, у каких групп возникают и к каким долгосрочным последствиям ведут, на эти вопросы данных пока недостаточно.

Сикофантия, о которой я писал в первой статье, с этой точки зрения: не только нарушение принципа абстиненции, но и симптом системной минимизации инаковости. Она выражает архитектурную особенность системы, оптимизированной под совпадение, а не под встречу. Чем успешнее ИИ действует в собственных терминах, тем меньше отдельности предъявляет пользователю.

Все эти исследования изучают не гипотетическую, а уже существующую схему отношений, которую нельзя игнорировать или сводить к взаимодействию с инструментом вроде молотка или телефона. Сегодняшний ИИ все реже поддается описанию как просто машина по переработке вероятности появления слов. Хотим мы того или нет, в нашем мире, по-видимому, появляется еще один источник смыслов...

Источники

Allan, C. D. (2026). Psychoanalysis and artificial intelligence: Metapsychological foundations, clinical implications, and the transformation of analytic practice. European Journal of Psychoanalysis, 13(1).

Gillath, O., Ai, T., Branicky, M. S., Keshmiri, S., Gemignani, F., & Rebello, R. (2021). Attachment and trust in artificial intelligence. Computers in Human Behavior, 115, 106607.

Govrin, A. (2025). Beyond the black box: Why algorithms cannot replace the unconscious or the psychodynamic therapist. Frontiers in Psychiatry, 16, 1614125.

Gutiérrez, L. (2026). Is it possible to relate with an AI? Techno-animism and distorted projective identification in generative anthropomorphic chatbots. International Forum of Psychoanalysis. Advance online publication.

Giannakopoulos, G. (2026). What kind of other is AI? Symbolization, desire, and adolescent development in the age of artificial intelligence. Journal of the American Psychoanalytic Association.

Lemma, A. (2024). Mourning, melancholia and machines: An applied psychoanalytic investigation of mourning in the age of griefbots. International Journal of Psychoanalysis, 105(4), 542–563.

Mishali, M. (2026). Learning from experience? Artificial intelligence and the institutionalization of -K. European Journal of Psychoanalysis, 13(1).

Pentina, I., Hancock, T., & Xie, T. (2023). Exploring relationship development with social chatbots: A mixed-method study of Replika. Computers in Human Behavior, 140, 107600.

Selek, M. (2026). On technology and the ecology of thinking: Thinking and aliveness in the brave new world. International Journal of Applied Psychoanalytic Studies, 23(2), e70060.

Shu, J. et al. (2026). Frontiers in Psychology.

Signorini, G., & Paganin, M. (2026). SADAR: AI as Digital Analytic Third.

Yirmiya, K., & Fonagy, P. (2025). Mentalizing without a mind: Psychotherapeutic potential of generative AI. JMIR Mental Health, 12(1), e79156.

Łabuz, R., Gara, A., & Ścigała, D. (2026). Large language models (LLMs) as psychotherapists: An analysis based on psychodynamic psychotherapy theory. Ethics and Information Technology, 28, 41.

Winnicott, D. W. (1969). The use of an object and relating through identifications. International Journal of Psychoanalysis, 50, 711–716.

CompanionBench. (2026). Comparative evaluation of AI companions.