Заяц под кустом.

Рассказывает о том, что ребенок плохо учится, то есть у него есть способности, но он не понимает, что если учиться на отлично, то только тогда можно стать успешным и эффективным.

Я слушаю.

Долго. И во мне что-то начинает кипеть, пока не могу разобраться, но это "что-то" явно ищет выход.

"Надо. Заботиться. О себе", - звучит в моей голове. Мне становится все важнее это высказать. И тут меня прорывает.

- Дело в том, - говорю я ей, - что прямо сейчас вы беседуете с троичником. Да! Я плохо учился в школе и только на экзаменах учителя были поражены, что я что-то знаю. А потом, когда поступил в институт, я учился так, что с трудом переползал с курса на курс. И сейчас этот самый троишник у вас в терапевтах!

Пауза. Она смотрит. Оценивающе. Губы сжаты в линию, глаза сощурены. 

- Зря вы это сказали, - говорит она. Ее голос почти не имеет модуляций, мне вспоминается...

- Пинскер!!! Что ты опять трясешься, как заяц под кустом?! - Майя Ильинишна смотрит на меня, стоящего у доски и пытающегося написать что-то математическое. Стоящего и правда трясущегося. И ощущающего себя совершенно одиноким, беспомощным и настолько же далёким от этой доски и математики, насколько холодная оценочная жуть в глазах математички ужасает и вводит в ступор.

Я возвращаюсь. И вижу перед собой внимательно смотрящие на меня глаза, чуть полураскрытый рот, руку, , дотронувшуюся до века.

И понимаю, что сейчас...нет. Просто вижу, что я сейчас не один и моя задача заботиться о ней, напротив. Как и о том мальчике у доски. Как ее задача заботиться о ее сыне. О сыне...и о ней самой.

И опять воспоминания захлестывают меня.

Через 20 лет я опять был в школе и я тогда подошел к старой Майе Ильиничне. И она сказала, что она меня помнит. Она встала из-за стола и она извинилась. И даже теперь, когда прошло еще лет 10 у меня наворачиваются слезы. Она сумела позаботиться обо мне. Может быть, я не помню точно, но может быть, я сказал ей что-то ободряющее.

Мальчик внутри меня, нуждающийся в том, чтобы понять, что он не один. Пожилая учительница, которая говорит о прощении. Клиентка, смотрящая на меня и я, который рассказал ей о себе. 

Что я могу понимать? Что я могу увидеть? Неужели я знаю лучше их всех, что происходит? 

Клиентке важно говорить сыну то, что она говорит. Она точно и наверняка разберется, она хорошая мать. И она не оставит своего сына одного у доски.

У меня своя история, а у нее своя.

Заяц под кустом приподнял уши, огляделся, запрыгал по свежему и хрусткому снегу. А я провожал его глазами.