Why Are Dreams Interesting for Philosophers? The Example of Minimal Phenomenal Selfhood, Plus an Agenda for Future Research
Кратко
Метцингер ставит задачу концептуально выделить «минимальную феноменальную самость» (MPS) — простейшую форму самосознания, — сведя её к строго необходимым, а не просто типично сопутствующим условиям. Методологический ход — принцип «объяснительной экономии»: вместо попытки сразу объяснить самосознание во всей его культурной, телесной и когнитивной сложности, автор ищет минимальный случай, который ещё остаётся самосознанием. Эмпирической опорой служат состояния, в которых обычные условия телесного самосознания разрушены, но чувство «я» сохраняется: бестелесные сны и асоматические внетелесные переживания (OBE), в которых субъект отождествляет себя не с телом, а с безразмерной точкой в пространстве. На этом материале выделяются три определяющих признака MPS — минимизированное пространственное содержание, феноменальная эпистемичность (переживание себя как знающего) и самоидентификация — и вводится понятие «модели эпистемического агента» (EAM). Вторая часть статьи формулирует программу из четырёх направлений будущих междисциплинарных исследований на стыке философии и науки о снах: первое лицо, когнитивная феноменология и блуждание ума, воплощённость, аргумент от когнитивной порчи.
Источник
Что говорит исследование
Статья открывается методологическим ходом, который держит на себе всю первую часть работы. Метцингер отказывается от попытки сразу дать общую теорию самосознания — по его собственной формулировке, человеческое самосознание представляет собой чрезвычайно сложную мишень: оно социально, исторически и культурно встроено, имеет личностные и подличностные функциональные слои, часть его содержаний концептуальна, часть — нет, часть репрезентаций феноменально прозрачна, часть непрозрачна, и все эти слои динамически взаимодействуют друг с другом. Вместо того чтобы пытаться объяснить весь этот комплекс сразу, автор формулирует принцип «объяснительной экономии»: нужно минимизировать число типов самосознания, которые мы пытаемся объяснить в первую очередь, и сосредоточиться на строго необходимых, а не просто типично сопутствующих составляющих. Отсюда и рождается «MPS-проблема» — задача концептуально изолировать и эмпирически обосновать «минимальную феноменальную самость» (MPS), простейшую форму самосознания.
Далее автор проводит различение, важное для всей архитектуры статьи: разница между «слабой» и «сильной» версиями первого лица (1PP). Слабое 1PP — чисто геометрическая черта модели реальности, точка происхождения перспективы (в духе визуального «отсюда»), не предполагающая ни телесной, ни когнитивной агентности. Сильные версии 1PP предполагают, что система представляет себя как эпистемического агента — существо, активно стремящееся расширить или улучшить своё знание о мире, — либо через избирательное управление вниманием («внимательная агентность», AA), либо через формирование новых понятий («когнитивная агентность», CA). Ключевой тезис первой части: обладание MPS необходимо для сильного (внимательного и/или когнитивного) 1PP, но не для слабого — потому что слабое 1PP само является одной из составляющих MPS.
Отталкиваясь от определения Blanke и Metzinger (2009), автор фиксирует три определяющих признака минимальной феноменальной самости: (1) глобализованная форма отождествления с телом как целым (в противовес локальной «принадлежности» отдельных частей тела), (2) пространственно-временная самолокализация и (3) первое лицо (1PP). Здесь же вводится различение между «репрезентационным» и «функциональным» уровнями анализа: на функциональном уровне переживание «реальности» себя интерпретируется как байесовская оптимальность или динамическая устойчивость порождающей модели — «я» оказывается там, где находится область максимальной инвариантности в общей модели реальности, а не там, где есть некое особое телесное содержание.
Дальше статья методично разбирает два концептуальных затруднения, которые сама же формулирует как проверку своей позиции. Первое — «неопределённость объекта отождествления», сформулированное как возражение Адриана Алсмита к экспериментам с «иллюзиями всего тела» (full-body illusions): нельзя быть уверенным, что такие иллюзии действительно затрагивают глобальную репрезентацию тела, а не только частично стимулируемые части. Метцингер не отбрасывает это возражение, а использует его, чтобы отделить эмпирическую неопределённость существования иллюзий всего тела от более глубокой, собственно феноменальной неопределённости объекта отождествления — возможности, что различие между «глобальным» и «локальным» владением телом само по себе не дано в опыте, а является артефактом языка описания. Второе затруднение — вопрос о том, схлопывается ли различие между самоотождествлением и самолокализацией: если пространственная точка отсчёта сама по себе достаточна для чувства «я», не станет ли определение MPS более экономным, если свести самоотождествление к самолокализации?
Именно здесь эмпирический материал о бестелесных снах и асоматических OBE становится не иллюстрацией, а рабочим инструментом аргумента. Асоматическая внетелесная ситуация — та, в которой субъект переживает себя как лишённый какой-либо пространственной формы, отождествляясь с безразмерной точкой в пространстве вне представляемого физического тела (в противовес «парасоматическим» OBE, где субъект отождествляется со вторым, протяжённым телом-двойником). Автор приводит конкретную эмпирическую статистику (немецкое исследование Wolfradt: 18,8% сообщают о бестелесности, 21,9% — о переживании себя как «облака, тумана или точки»; обзор Alvarado: около 31% OBE в среднем оказываются асоматическими) — и делает из неё принципиальный вывод: явная репрезентация тела не является необходимым условием феноменального самоотождествления, поскольку для него достаточно безразмерной точки в пространстве; телесная агентность также не необходима, поскольку в этих эпизодах чувство самости создаётся ощущением ментального самоконтроля и «эпистемической агентности».
На этом материале вводится центральное для статьи понятие «модели эпистемического агента» (EAM) — репрезентации себя как знающего субъекта, находящегося в эпистемическом отношении к миру (знающего, думающего, направляющего внимание), в противоположность репрезентации себя как телесного или физически действующего агента. Разбирается конкретный пример из литературы по снам — сон об экзамене, в котором единственным содержанием является образ открытой книги без какого-либо телесного присутствия сновидца, — как случай, где точка самолокализации и «эпистемический агент» буквально совпадают. Отсюда рождается пересмотренное, более экономное определение MPS, которое Метцингер заимствует у Дженнифер Виндт: «прозрачная самолокализация в пространственно-временной системе отсчёта» — определение, которое явно не требует ни глобального владения телом, ни визуального 1PP.
Первая часть статьи заканчивается формулировкой конкретных исследовательских вопросов (что является минимальной и максимальной единицей отождествления в состоянии сна; существуют ли «непрозрачные» формы самолокализации; что происходит с самопредставлением при отсутствии EAM), подготавливающих переход ко второй части.
Вторая часть статьи формулирует программу из четырёх «точек контакта» между философией сознания и эмпирической наукой о снах, каждая построена по одной и той же логике — конкретный философский концепт получает эмпирическое уточнение через материал сна. Первый пример — понятие «первого лица»: Метцингер показывает на материале управления взглядом в осознанных снах (люцидных сновидениях), как можно связать происхождение 1PP с низкоуровневыми телесными процессами через конкретный «заземляющий» механизм — корреляцию движений глаз во сне с движениями физических глаз, регистрируемую по ЭОГ. Второй пример — когнитивная феноменология, блуждание ума (mind wandering) и «ментальная автономия»: автор связывает периодическую, часто незамеченную потерю ментального самоконтроля во сне и наяву в единый феномен, для которого сон и блуждание внимания оказываются взаимодополняющими экспериментальными окнами. Третий пример — воплощённость: разбирается «гипотеза функциональной развоплощённости» (Windt), согласно которой сновидец функционально отсоединён от спящего тела, и её частичное опровержение данными о сохранении отдельных форм минимальной воплощённости во сне (например, реакция на реальную телесную стимуляцию). Четвёртый, наиболее философски заострённый пример — «аргумент от когнитивной порчи»: сон демонстрирует, что можно переживать полную субъективную уверенность в рациональности собственного мышления, будучи при этом фундаментально неправым насчёт его надёжности — форма скептицизма более радикальная, чем картезианское сомнение, поскольку она ставит под вопрос не внешний мир, а надёжность самого разума в момент рефлексии.
Статья заканчивается явно сформулированным списком из семи направлений будущих исследований (уточнение MPS, описание единицы отождествления, таксономия сновидений по типу отождествления, выделение EAM, разграничение функциональных уровней 1PP, вопрос об осознанности и EAM, феноменология) — Метцингер прямо заявляет, что не предлагает завершённую теорию, а формулирует повестку.
Важно отметить, чего статья не делает. Она не даёт эмпирического доказательства того, что предложенное определение MPS («прозрачная самолокализация») является единственно верным — сам автор указывает на нерешённую концептуальную неопределённость (не ясно даже, был ли у части испытуемых, описывающих себя как «чистое сознание», на самом деле опыт точки в пространстве, который они интерпретировали иначе). Статья также сознательно является метатеоретической и программной, а не отчётом о новом эксперименте — эмпирический материал (Wolfradt, Alvarado и другие) используется как уже существующие данные, реорганизованные вокруг новой концептуальной рамки, а не как результат собственного исследования автора.
Для вопроса о происхождении субъектности эта работа даёт нечто отличное от философского аргумента Нагеля или биологической рамки Годфри-Смита: она показывает, что даже внутри уже состоявшегося, полноценно человеческого сознания можно эмпирически изолировать более простой, минимальный случай самости — и что этот минимальный случай не требует ни тела, ни агентности, а лишь прозрачной точки самолокализации. Тем самым MPS Метцингера задаёт нижнюю границу того, что вообще может считаться «моим» — границу, ниже которой начинается уже не редуцированная субъектность, а её отсутствие.
Далее автор проводит различение, важное для всей архитектуры статьи: разница между «слабой» и «сильной» версиями первого лица (1PP). Слабое 1PP — чисто геометрическая черта модели реальности, точка происхождения перспективы (в духе визуального «отсюда»), не предполагающая ни телесной, ни когнитивной агентности. Сильные версии 1PP предполагают, что система представляет себя как эпистемического агента — существо, активно стремящееся расширить или улучшить своё знание о мире, — либо через избирательное управление вниманием («внимательная агентность», AA), либо через формирование новых понятий («когнитивная агентность», CA). Ключевой тезис первой части: обладание MPS необходимо для сильного (внимательного и/или когнитивного) 1PP, но не для слабого — потому что слабое 1PP само является одной из составляющих MPS.
Отталкиваясь от определения Blanke и Metzinger (2009), автор фиксирует три определяющих признака минимальной феноменальной самости: (1) глобализованная форма отождествления с телом как целым (в противовес локальной «принадлежности» отдельных частей тела), (2) пространственно-временная самолокализация и (3) первое лицо (1PP). Здесь же вводится различение между «репрезентационным» и «функциональным» уровнями анализа: на функциональном уровне переживание «реальности» себя интерпретируется как байесовская оптимальность или динамическая устойчивость порождающей модели — «я» оказывается там, где находится область максимальной инвариантности в общей модели реальности, а не там, где есть некое особое телесное содержание.
Дальше статья методично разбирает два концептуальных затруднения, которые сама же формулирует как проверку своей позиции. Первое — «неопределённость объекта отождествления», сформулированное как возражение Адриана Алсмита к экспериментам с «иллюзиями всего тела» (full-body illusions): нельзя быть уверенным, что такие иллюзии действительно затрагивают глобальную репрезентацию тела, а не только частично стимулируемые части. Метцингер не отбрасывает это возражение, а использует его, чтобы отделить эмпирическую неопределённость существования иллюзий всего тела от более глубокой, собственно феноменальной неопределённости объекта отождествления — возможности, что различие между «глобальным» и «локальным» владением телом само по себе не дано в опыте, а является артефактом языка описания. Второе затруднение — вопрос о том, схлопывается ли различие между самоотождествлением и самолокализацией: если пространственная точка отсчёта сама по себе достаточна для чувства «я», не станет ли определение MPS более экономным, если свести самоотождествление к самолокализации?
Именно здесь эмпирический материал о бестелесных снах и асоматических OBE становится не иллюстрацией, а рабочим инструментом аргумента. Асоматическая внетелесная ситуация — та, в которой субъект переживает себя как лишённый какой-либо пространственной формы, отождествляясь с безразмерной точкой в пространстве вне представляемого физического тела (в противовес «парасоматическим» OBE, где субъект отождествляется со вторым, протяжённым телом-двойником). Автор приводит конкретную эмпирическую статистику (немецкое исследование Wolfradt: 18,8% сообщают о бестелесности, 21,9% — о переживании себя как «облака, тумана или точки»; обзор Alvarado: около 31% OBE в среднем оказываются асоматическими) — и делает из неё принципиальный вывод: явная репрезентация тела не является необходимым условием феноменального самоотождествления, поскольку для него достаточно безразмерной точки в пространстве; телесная агентность также не необходима, поскольку в этих эпизодах чувство самости создаётся ощущением ментального самоконтроля и «эпистемической агентности».
На этом материале вводится центральное для статьи понятие «модели эпистемического агента» (EAM) — репрезентации себя как знающего субъекта, находящегося в эпистемическом отношении к миру (знающего, думающего, направляющего внимание), в противоположность репрезентации себя как телесного или физически действующего агента. Разбирается конкретный пример из литературы по снам — сон об экзамене, в котором единственным содержанием является образ открытой книги без какого-либо телесного присутствия сновидца, — как случай, где точка самолокализации и «эпистемический агент» буквально совпадают. Отсюда рождается пересмотренное, более экономное определение MPS, которое Метцингер заимствует у Дженнифер Виндт: «прозрачная самолокализация в пространственно-временной системе отсчёта» — определение, которое явно не требует ни глобального владения телом, ни визуального 1PP.
Первая часть статьи заканчивается формулировкой конкретных исследовательских вопросов (что является минимальной и максимальной единицей отождествления в состоянии сна; существуют ли «непрозрачные» формы самолокализации; что происходит с самопредставлением при отсутствии EAM), подготавливающих переход ко второй части.
Вторая часть статьи формулирует программу из четырёх «точек контакта» между философией сознания и эмпирической наукой о снах, каждая построена по одной и той же логике — конкретный философский концепт получает эмпирическое уточнение через материал сна. Первый пример — понятие «первого лица»: Метцингер показывает на материале управления взглядом в осознанных снах (люцидных сновидениях), как можно связать происхождение 1PP с низкоуровневыми телесными процессами через конкретный «заземляющий» механизм — корреляцию движений глаз во сне с движениями физических глаз, регистрируемую по ЭОГ. Второй пример — когнитивная феноменология, блуждание ума (mind wandering) и «ментальная автономия»: автор связывает периодическую, часто незамеченную потерю ментального самоконтроля во сне и наяву в единый феномен, для которого сон и блуждание внимания оказываются взаимодополняющими экспериментальными окнами. Третий пример — воплощённость: разбирается «гипотеза функциональной развоплощённости» (Windt), согласно которой сновидец функционально отсоединён от спящего тела, и её частичное опровержение данными о сохранении отдельных форм минимальной воплощённости во сне (например, реакция на реальную телесную стимуляцию). Четвёртый, наиболее философски заострённый пример — «аргумент от когнитивной порчи»: сон демонстрирует, что можно переживать полную субъективную уверенность в рациональности собственного мышления, будучи при этом фундаментально неправым насчёт его надёжности — форма скептицизма более радикальная, чем картезианское сомнение, поскольку она ставит под вопрос не внешний мир, а надёжность самого разума в момент рефлексии.
Статья заканчивается явно сформулированным списком из семи направлений будущих исследований (уточнение MPS, описание единицы отождествления, таксономия сновидений по типу отождествления, выделение EAM, разграничение функциональных уровней 1PP, вопрос об осознанности и EAM, феноменология) — Метцингер прямо заявляет, что не предлагает завершённую теорию, а формулирует повестку.
Важно отметить, чего статья не делает. Она не даёт эмпирического доказательства того, что предложенное определение MPS («прозрачная самолокализация») является единственно верным — сам автор указывает на нерешённую концептуальную неопределённость (не ясно даже, был ли у части испытуемых, описывающих себя как «чистое сознание», на самом деле опыт точки в пространстве, который они интерпретировали иначе). Статья также сознательно является метатеоретической и программной, а не отчётом о новом эксперименте — эмпирический материал (Wolfradt, Alvarado и другие) используется как уже существующие данные, реорганизованные вокруг новой концептуальной рамки, а не как результат собственного исследования автора.
Для вопроса о происхождении субъектности эта работа даёт нечто отличное от философского аргумента Нагеля или биологической рамки Годфри-Смита: она показывает, что даже внутри уже состоявшегося, полноценно человеческого сознания можно эмпирически изолировать более простой, минимальный случай самости — и что этот минимальный случай не требует ни тела, ни агентности, а лишь прозрачной точки самолокализации. Тем самым MPS Метцингера задаёт нижнюю границу того, что вообще может считаться «моим» — границу, ниже которой начинается уже не редуцированная субъектность, а её отсутствие.
Почему это важно
В статье 1854 («Неотвратимость возникновения субъектности? Часть 2. Биография, самость и «моё»») Метцингер цитируется как источник, позволяющий уточнить саму постановку вопроса: «его понятие минимальной феноменальной самости относится к минимальной форме феноменального самосознания». Прочитанный целиком текст показывает, что эта минимальная форма — не абстрактное философское допущение, а эмпирически обоснованная нижняя граница: MPS определяется через данные о бестелесных снах и асоматических внетелесных переживаниях, в которых субъект не имеет ни тела, ни агентности, но сохраняет прозрачное «я есть здесь и сейчас». Для аргумента статьи 1854 это даёт конкретный инструмент, который философия сознания предлагает независимо от нейронаучных (Анохин) или биологических (Годфри-Смит) подходов: понятийную пару «минимальная/максимальная единица отождествления», позволяющую разложить вопрос «неотвратимости возникновения субъектности» на более точный — с какого именно минимального уровня самолокализации уже можно говорить о «моём», а ниже которого начинается его отсутствие. При этом важно не приписать источнику больше, чем он утверждает: сам Метцингер подчёркивает нерешённую концептуальную неопределённость даже в этом минимальном случае — граница между MPS и «просто точкой в пространстве без чувства принадлежности» остаётся предметом дальнейшего исследования, а не установленным фактом.
