Неотвратимость возникновения субъектности? Часть 2. Биография, самость и «моё»

Продолжение. Первая часть.

В первой части мы добавляли клетке свойства и после каждого шага спрашивали: появился субъект? Лестница строилась, но никто на неё не вставал. Продолжим.

6. А если у системы появится биография?

Пётр Кузьмич Анохин разработал теорию функциональных систем, в которой поведение рассматривается через организацию процессов вокруг адаптивного результата. Его сын, нейробиолог Константин Владимирович Анохин, значительно позже предложил собственную гиперсетевую теорию мозга и понятие когнитома. Связь между этими идеями важна: от функциональных систем, организованных вокруг результата, мы переходим к попытке описать архитектуру индивидуального опыта.

В статье 2021 года К. В. Анохин предлагает рассматривать мозг на особом уровне организации, который он называет когнитомом, то есть нейронной гиперсетью. В его теоретической конструкции структура когнитома должна соответствовать структуре индивидуального опыта, а сознание связывается с крупномасштабной интеграцией внутри этой системы (5).

Когнитом представляет собой теоретическую конструкцию, а не описанный механизм.

Нейронные ансамбли, пластичность, изменение активности клеточных популяций в процессе обучения и воспроизведения памяти имеют экспериментальную основу. Но переход от нейронного ансамбля к COG как единице опыта, от COGs к гиперсети, а затем от когнитома к субъективному опыту относится уже к теории.

Тем интереснее сама постановка вопроса.

У Левина система могла иметь память. У Анохина появляется нечто большее: индивидуальная история как структура системы.

Каждое пережитое событие не просто сохраняется отдельной записью на складе памяти. Прошлый опыт меняет организацию, в которой будет происходить следующий опыт. Мы никогда не встречаем новое событие той же системой, какой были до предыдущего события.

В этом смысле биография постепенно становится структурой.

Именно здесь особенно соблазнительна формула К. В. Анохина из его лекционного изложения теории: «Я это мой когнитом».

Формула сильная. Возможно, даже слишком сильная.

Она предлагает перестать искать маленького наблюдателя внутри мозга. «Я» не сидит в отдельной области и не смотрит на происходящее с внутреннего экрана. Если теория верна, искать его нужно на уровне целостной организации индивидуального опыта.

У Анохина появляются и «мини-Я», когда он обсуждает функциональные системы как относительно автономные единицы, организованные вокруг результата. Но из множества таких систем постепенно складывается уникальная история данного организма.

Здесь возникает ещё одно значение слова «моё».

До сих пор состояние могло принадлежать системе физически, участвовать в её регуляции и иметь значение для её жизнеспособности.

Теперь оно принадлежит моей истории.

Встреча с человеком имеет для меня не то же значение, что для вас, потому что происходит внутри другой структуры прошлого опыта. Настоящее получает смысл через биографию.

Кажется, субъект уже совсем рядом.

Тем более Анохин прямо вводит вопрос «Кто?» как необходимый для теории сознания. Где, что, когда недостаточно. У субъективного опыта должен быть носитель.

Но именно здесь наша предыдущая уверенность снова исчезает.

Проверяя теорию Анохина внимательнее, мы обнаруживаем, что переход от когнитома к переживающему субъекту не выведен экспериментально и не описан отдельным механизмом.

Можно показать, как опыт меняет нейронные ансамбли. Можно предложить модель гиперсети. Можно утверждать, что когнитом является архитектурой индивидуального опыта. Но почему такая архитектура должна иметь первое лицо?

Почему воспоминание не только записано в истории данного организма, но и переживается мной?

Биографическая принадлежность ещё не равна феноменальной принадлежности.

У нас появилась биография.

Но появился ли её хозяин?

7. Как организм учится отличать себя от мира

Питер Годфри-Смит подходит к вопросу с другой стороны. В статье Individuality, Subjectivity, and Minimal Cognition он пытается связать две проблемы, которые обычно обсуждаются отдельно: происхождение биологической индивидуальности и происхождение простейших форм психики и субъективного опыта (6).

И здесь удобный короткий путь не работает.

Многоклеточный организм может стать единым агентом. Действия отдельных клеток координируются так, что возникают действия целого. Но единая агентность и субъектность остаются разными проблемами.

Особенно интересна роль нервной системы.

Нервная система меняет саму топологию взаимодействий внутри организма. Клетка или участок тела получает возможность быстро воздействовать на удалённые части системы. Пространственное соседство перестаёт определять все значимые связи. Большое тело связывается в функциональное целое новым способом.

Но для нашей истории ещё интереснее движение.

Представьте животное, которое само перемещается в пространстве. Его сенсорный поток постоянно меняется вследствие его собственных действий.

Я повернул голову, и зрительная картина изменилась.

Я сделал шаг, и изменились расстояния.

Я издал звук и услышал ответ.

Для эффективного поведения системе полезно различать изменения двух типов: вызванные собственными действиями и вызванные внешним миром.

Отсюда механизмы реафферентации, связанные с учётом сенсорных последствий собственного движения.

Годфри-Смит считает такие механизмы важными для предыстории субъектности (6).

И вот здесь появляется принципиально новая вещь.

Раньше система могла иметь границу. Теперь она начинает различать: это связано с моим действием и это пришло извне.

Возникает функциональное различение себя и мира.

Это ещё не «Я» в человеческом смысле. Тем более не рассказ о себе. Но мир начинает организовываться относительно определённой точки действия.

У Годфри-Смита рядом возникает ещё один возможный кандидат, связанный с происхождением субъективности: внутренняя обработка валентности, то есть различение того, что для организма хорошо и плохо (6).

Мы снова встретили то, к чему пришли совершенно другим путём.

С одной стороны, перспектива.

С другой, валентность.

Организм отличает себя от происходящего вокруг и различает состояния по их значению для себя.

Кажется, осталось совсем немного.

Но сколько именно?

Годфри-Смит осторожен. Возможно, субъективный опыт сопровождает определённые виды когнитивной организации. Возможно, огромное количество сложной когнитивной работы обходится вообще без него, а способность к переживанию требует какого-то особого набора процессов.

То есть даже теперь стрелка не замыкается.

Различение себя и мира + валентность ≠ доказанный субъект опыта.

И наш вопрос снова остаётся.

8. Сколько значений у слова «моё»

Томас Метцингер позволяет увидеть проблему ещё точнее.

Его понятие минимальной феноменальной самости относится к минимальной форме феноменального самосознания (7). Здесь нас интересует прежде всего различие между функциональной принадлежностью информации системе и тем, что можно назвать феноменальным «моё».

У нас к этому моменту накопилось несколько совершенно разных видов принадлежности, которые в обычной речи легко смешиваются.

Первый можно назвать физическим «моё».

Процесс происходит внутри данной системы. Например, концентрация вещества изменилась внутри этой клетки, а не соседней.

Второй уровень, функциональное «моё».

Информация входит в контур регулирования системы. Состояние одной части влияет на действия целого.

Третий уровень, нормативное «моё».

Происходящее имеет значение относительно сохранения организации данного живого существа. Для него одно состояние лучше другого.

Четвёртый уровень, биографическое «моё».

Событие входит в уникальную историю именно этого индивида и получает значение через накопленный прошлый опыт.

И наконец пятый уровень, феноменальное «моё».

Мне больно.

Я вижу красное.

Я вспоминаю вчерашний разговор.

Рука переживается как моя.

Мысль возникает как моя мысль.

Между первыми четырьмя и последним легко поставить стрелочку. Но именно эта стрелочка всё время оказывается необоснованной.

У Левина информация может стать общей для клеточного коллектива. Источник отдельного сигнала теряет значение внутри интегрированной системы. Функционально информация становится «нашей».

У Анохина событие может быть включено в уникальную структуру опыта данного когнитома. Биографически оно становится «моим».

Проблема, которую формулирует Метцингер, начинается там, где состояние не только принадлежит системе, но дано ей как принадлежащее ей.

Мир оказывается организован относительно феноменальной перспективы первого лица.

И снова несколько слов скрывают огромный разрыв между функциональной принадлежностью и феноменальным «моё».

Можно создать сколько угодно механизмов, объясняющих первое. Из этого пока не следует второе.

Здесь стоит сделать короткое отступление. Существуют теории сознания, которые проводят границу совершенно иначе. Например, теория интегрированной информации Джулио Тонони связывает сознание с определённой внутренней причинной организацией системы и интегрированной информацией. В такой картине вопрос не обязательно выглядит как поиск единственного момента включения сознания. Разные системы могут обладать соответствующей организацией в разной степени (8).

Я не буду здесь разбирать теорию интегрированной информации. Для этого понадобилась бы отдельная статья. Нам сейчас важно лишь помнить: выбранный нами путь не является единственно возможным. Можно предполагать порог, континуум, разные формы минимальной субъектности. Но любая теория всё равно должна объяснить, почему именно её выбранное свойство имеет отношение к переживанию, а не только к сложной обработке информации.

И тут нас ждёт Нагель.

9. А дома кто-нибудь есть?

В 1974 году Томас Нагель сформулировал один из самых известных вопросов философии сознания: «Каково быть летучей мышью?» (9)

Почему летучая мышь?

Потому что она достаточно близка к нам, чтобы мы всерьёз предполагали наличие у неё опыта, и одновременно достаточно чужда. Её мир во многом организован эхолокацией. Мы можем изучить физику ультразвука, работу органов чувств, нервные пути, поведение. Можем представить, как сами летим в темноте и ориентируемся по отражённым звукам.

Но всё это не отвечает на вопрос: каково летучей мыши быть летучей мышью?

Нагель считает наличие опыта, для которого существует своё «каково быть», ключевым признаком сознательного опыта (9).

Теперь проведём наш эксперимент до конца.

Представьте систему, которой мы дали почти всё, что собрали по дороге.

У неё есть граница самости. Она поддерживает себя. У неё есть собственные цели. Она объединяет множество меньших агентов. Она помнит прошлое. Прогнозирует будущее. Имеет большой когнитивный световой конус. Некоторые состояния благоприятны для продолжения её существования, другие опасны. Она различает себя и мир. Обладает уникальной биографией. Использует прошлое, чтобы интерпретировать настоящее. Может корректировать действия. Может строить модель самой себя.

Добавим валентность.

Теперь спросим: каково быть этой системой?

И внезапно обнаружим, что всё перечисленное не содержит ответа.

Все свойства до сих пор можно было описать от третьего лица.

Мы наблюдаем поведение. Измеряем сигналы. Восстанавливаем историю. Описываем архитектуру. Находим контуры обратной связи. Определяем предпочтительные состояния. Строим математические модели.

Но нагелевский вопрос устроен иначе.

Есть ли здесь вообще что-то, что ощущается изнутри?

Это не просто проблема недостатка приборов. Нагель обращает внимание на фундаментальное напряжение между объективным описанием, которое стремится избавиться от частной точки зрения, и субъективным характером опыта, который как раз существует только относительно точки зрения (9).

И здесь ломается наша красивая лестница.

Мы рисовали последовательность: физическая отдельность, функциональная интеграция, цель, память, нормативность, забота, индивидуальная история, различение себя и мира, валентность, «моё» и субъект.

Но теперь приходится поставить перед последними словами знак вопроса.

Первые ступени не гарантируют последнюю.

Можно сколько угодно усложнять функциональное описание и всё равно услышать Нагеля: хорошо. Но каково быть этой системе?

И не знать ответа.

10. Неотвратимость, которой не получилось

Первоначальная гипотеза не подтвердилась. Добавляя системе свойства, которые мы связываем с субъектом, мы не нашли момента, когда механизм обязательно превращается в кого-то.

Левин описывает агента большего масштаба. Энактивизм вводит собственную нормативность. Коломбетти показывает небезразличие живого к своему существованию. Солмс требует отличать регуляцию от переживания. Анохин, Годфри-Смит и Метцингер добавляют индивидуальную историю, различение себя и мира, феноменальное «моё». Нагель возвращает вопрос, который ни одна из этих ступеней не закрывает: каково быть этой системой?

Выключателя мы не нашли: нет точки, в которой вчера был механизм, а сегодня появился субъект. Зато по мере движения всё труднее обходиться без языка собственных состояний, целей, норм, истории и перспективы.

Почти каждый элемент этой конструкции говорит что-то о «для кого». Неясным остаётся главное: есть ли в этом «для кого» переживающий кто-то?

В этом и состоит неотвратимость: не субъектности, а вопроса о ней.

Что это меняет для психотерапевта

В терапевтическом разговоре человек приходит не только с работающими или нарушенными механизмами регуляции. Он приходит со своей историей, способом различать «со мной это случилось» и «я это сделал», переживанием принадлежности тела, чувств и мыслей.

Но даже столь богатое описание ещё не избавляет нас от главного вопроса: есть ли здесь опыт от первого лица и каков он? Практически это означает не подменять рассказ пациента схемой, которую мы о нём построили, даже самой убедительной.

В следующей части будет разговор об искусственном интеллекте как об неудобной проверке нашей «лестницы» и о том, что всё это меняет в психотерапии.

Литература

5. Анохин К. В. Когнитом: в поисках фундаментальной нейронаучной теории сознания. Журнал высшей нервной деятельности им. И. П. Павлова. 2021;71(1):39–71. doi:10.31857/S0044467721010032.

6. Godfrey-Smith P. Individuality, Subjectivity, and Minimal Cognition. Biology & Philosophy. 2016;31:775–796. doi:10.1007/s10539-016-9543-1.

7. Metzinger T. Why Are Dreams Interesting for Philosophers? The Example of Minimal Phenomenal Selfhood, Plus an Agenda for Future Research. Frontiers in Psychology. 2013;4:746. doi:10.3389/fpsyg.2013.00746.

8. Tononi G., Boly M., Massimini M., Koch C. Integrated Information Theory: From Consciousness to Its Physical Substrate. Nature Reviews Neuroscience. 2016;17:450–461. doi:10.1038/nrn.2016.44.

9. Nagel T. What Is It Like to Be a Bat? The Philosophical Review. 1974;83(4):435–450. doi:10.2307/2183914.