Один человек, разные способы быть собой: от режимов поведения к вопросу о личности

Недавно я прочитал текст Иры Леон о двенадцати режимах регуляции решений. Начинался он с решительного выступления против психологических типологий, гороскопов и убеждения, что человека можно один раз отнести к категории и тем самым объяснить его дальнейшее поведение.

Взамен предлагались параметры, которые меняются от ситуации к ситуации: как быстро мы пересматриваем оценки, сколько неопределённости выдерживаем, сколько оснований нам нужно, прежде чем действовать.

Из сочетаний этих параметров автор выделяла двенадцать режимов. Один человек долго обдумывает последствия, прежде чем действовать, другой предпочитает пробовать, ошибаться и поправляться по ходу дела.

Меня зацепила сама идея изменчивости. С двенадцатью режимами вышло сложнее. Исследования обучения, неопределённости и принятия решений, на которые опирается Леон, существуют. Но подтверждения именно такой системы из двенадцати устойчивых конфигураций я не нашёл. Измерить параметры, которые меняются от ситуации к ситуации, ещё не значит доказать, что из них складываются именно двенадцать отдельных режимов. Пока это авторская концептуальная схема.

Гораздо интереснее оказался вопрос, который возник по ходу чтения. Если один и тот же человек в разных обстоятельствах принимает решения совершенно по-разному, насколько вообще можно говорить об устойчивости его личности? А если личность всё-таки меняется, что происходит с ней в психотерапии?

Почему мы такие разные?

Представьте человека, который спокойно отказывает коллегам, отстаивает свою позицию перед руководством и без особых затруднений вступает в конфликт, когда считает его необходимым.

А теперь представьте его рядом с матерью. Он не может отказать ей даже в пустяке, начинает оправдываться, чувствует вину и в итоге соглашается на то, чего вовсе не хотел.

Какой он на самом деле? Уверенный или неуверенный? Умеет защищать границы или нет?

Похожий пример я разбирал в статье «Так почему же я могу отказать на работе, но не маме?». Там меня интересовало, почему сложившаяся способность оказывается недоступной в определённых отношениях. Теперь хочется спросить шире: можно ли считать личность устойчивой, если её проявления так сильно зависят от обстоятельств?

В психологии об этом спорят уже много десятилетий.

В 1968 году Уолтер Мишел выпустил книгу Personality and Assessment [1], в которой усомнился в слишком прямолинейном представлении о чертах личности как о надёжных предсказателях поведения в каждой отдельной ситуации. Если человека принято считать добросовестным, это не значит, что он будет добросовестен всегда и везде. Смелость, общительность, тревожность и многие другие качества проявляются по-разному в разных обстоятельствах.

Критика Мишела вызвала возражения. Отсутствие постоянства в каждом отдельном поступке ещё не означает отсутствия устойчивых особенностей. Сеймур Эпштейн показал, что если репрезентативно объединить множество наблюдений, предсказательная ценность личностных характеристик заметно растёт [2]. Один поступок зависит от десятков случайных обстоятельств, а в большом числе поступков проступают относительно устойчивые закономерности.

Получается любопытная картина: человек может быть очень изменчивым в конкретных ситуациях и при этом годами оставаться узнаваемым. Лонгитюдные исследования это подтверждают. Метаанализ Вибке Бляйдорн и коллег показывает значительную устойчивость индивидуальных различий и вместе с тем изменения личностных черт в течение жизни [3]. Исследование, в котором участников наблюдали пятьдесят лет, нашло и преемственность личностных особенностей, и их заметную изменчивость [4].

Так что устойчивость личности не требует неизменности каждого поступка. Но чем же она тогда определяется?

У каждого своя изменчивость

В середине 1990-х Мишел вместе с Юити Шодой предложил когнитивно-аффективную модель личности (CAPS) [5]. Одна из её главных идей: человека можно узнавать по характерным связям между ситуациями и его реакциями.

Один раздражается, когда чувствует контроль, но спокойно переносит критику своей работы. Другому контроль безразличен, зато он болезненно реагирует на признаки отвержения. В обоих случаях мы увидим и раздражение, и спокойствие, и тревогу. Различаются обстоятельства, в которых они возникают. У каждого складывается своя система связей между ситуацией, ожиданиями, эмоциями и поведением.

Шода, Мишел и Райт показали, что такие индивидуальные закономерности действительно обнаруживаются при многократных наблюдениях за поведением [6].

Позднее Уильям Флисон предложил описывать черты как распределения состояний, которые человек переживает и проявляет в повседневной жизни [7]. За один день можно побыть общительным и замкнутым, уверенным и сомневающимся, настойчивым и уступчивым. Но частота и диапазон этих состояний, как и обстоятельства, в которых они появляются, могут сохранять индивидуальный рисунок.

В исследовании Купер и коллег (пять исследований, более тридцати тысяч измерений) нашли индивидуальные различия в том, как свойства ситуации связаны с состояниями личности. В краткосрочной перспективе эти связи оказались умеренно устойчивыми, но далеко не абсолютно [8].

Для психотерапии здесь важный поворот. Когда мы говорим, что человек ведёт себя «как всегда», мы, вероятно, имеем в виду не постоянство поведения, а воспроизводимость определённых способов реагировать в определённых обстоятельствах.

К тому же ситуация никогда не существует для человека в чистом виде. Мы реагируем и на происходящее, и на то, что оно для нас значит. Одному замечание руководителя кажется полезной подсказкой. Другому оно напоминает унижения детства. Третий слышит в нём доказательство собственной несостоятельности. Событие одно, а психологические ситуации у этих людей совершенно разные.

Другой человек как часть ситуации

Вернёмся к отказу на работе и невозможности отказать матери.

На работе человек воспринимает просьбу как предмет переговоров: можно согласиться или отказать, объяснить свою позицию, обсудить условия. Рядом с матерью та же просьба получает другой смысл. Отказ оказывается связан с опасностью обидеть, потерять близость, показаться неблагодарным, причинить боль или столкнуться с собственной виной. Говорить «нет» он умеет. Но в этих отношениях отказ значит для него больше, чем отказ от конкретной просьбы.

Поэтому психологическая работа не всегда сводится к обучению навыку, которого якобы не хватает. Иногда нужно выяснить, почему уже имеющаяся способность становится недоступной рядом с определённым человеком.

Здесь исследования личности неожиданно сходятся с одной из старейших идей психоанализа, с переносом. В новые отношения мы приходим с опытом прежних. Значимые люди оставляют после себя не только воспоминания, но и ожидания: как с нами будут обращаться и кем мы можем быть рядом с другим. В лабораторных экспериментах Сьюзен Андерсен с коллегами показали, что сходство нового человека со значимым другим может активировать представление об этом другом: участники ошибочно «узнавали» у нового знакомого черты, которых в его описании не было [9]. Так новый собеседник может оказаться включён в знакомую систему отношений, даже не подозревая об этом.

Позднее Серена Чен с коллегами описала реляционное Я: способы переживать и воспринимать себя, которые возникают в связи с представлениями о значимых других [10].

Важно и то, что мы действительно бываем разными рядом с разными людьми, и не всегда из неискренности или желания приспособиться. В одних отношениях нам доступны переживания, слова и поступки, которые почти не появляются в других. А рядом с кем-то мы снова и снова оказываемся в состоянии, из которого, казалось бы, давно вышли. Устойчивость личности проявляется и через устойчивость отношений, в которых возникают определённые способы быть собой.

Отсюда естественно перейти к психотерапии.

Что меняется в психотерапии?

Если привычный способ реагировать воспроизводится в определённых отношениях, логично предположить, что и меняться он может внутри отношений. Но что считать изменением?

Человек может научиться вести себя иначе, продолжая чувствовать прежнее. Может перестать сильно тревожиться, сохранив прежние убеждения о себе. Может иначе понимать свои отношения и ещё долго действовать по-старому. А иногда возникает совсем другое: то, что казалось невозможным, становится доступным. Клиент впервые обнаруживает, что может злиться на значимого человека и не разрушить отношения. Или отказать и не почувствовать себя плохим. Или заговорить о своей уязвимости и не ждать немедленного унижения.

Меняется при этом не обязательно всё сразу. Человек может остаться тревожным, чувствительным к отвержению, склонным к сомнениям. Но в некоторых отношениях у него появляется новый способ переживать происходящее и отвечать на него.

Можно ли назвать это изменением личности? Зависит от того, что мы называем личностью. Если смотреть на средние показатели черт, небольшой сдвиг в одной важной области жизни почти не будет заметен. Если же понимать личность как организацию отношений, переживаний, ожиданий и способов действовать, такой сдвиг может значить очень много.

Неверно и думать, что терапия вообще не влияет на черты. Метаанализ Брента Робертса и коллег, объединивший 207 исследований, обнаружил умеренные изменения показателей черт после психологических вмешательств, особенно в эмоциональной стабильности [11]. Но эти данные не позволяют понять, что именно изменилось: устойчивые особенности человека, его нынешнее состояние, симптомы или то, как он отвечает на вопросы опросника. Ещё труднее доказать, что терапия изменила конкретную связь между ситуацией и привычной реакцией. Исследований, которые одновременно измеряли бы такие связи, черты, отношения и субъективное переживание себя до и после терапии, пока недостаточно.

Но отдельные результаты заслуживают внимания. В серии работ Пера Хёглена с коллегами изучали влияние интерпретаций переноса в динамической терапии. Значение работы с отношениями пациента и терапевта зависело от особенностей пациента: у людей с длительно сниженным качеством объектных отношений интерпретации переноса давали лучшие долгосрочные результаты, а в целом по выборке преимущества не было [12, 13]. Это не значит, что такая интерпретация полезна всегда, и тем более не значит, что всякое изменение происходит благодаря ей. Но терапевтические отношения вполне можно рассматривать как часть того, что меняется. О том же говорят исследования восстановления разрывов альянса: успешное преодоление напряжения в отношениях связано с исходом терапии [14].

Меня здесь занимает вот что. Человек может ждать, что гнев приведёт к отвержению, несогласие — к конфликту, а откровенность — к унижению. Иногда он ждёт этого и от терапевта. А дальше всё может пойти иначе. Разногласие не обязательно заканчивается разрывом. Злость могут услышать. Непонимание можно обсудить. Отношения продолжаются, несмотря на то что между людьми произошло. Сами по себе такие события ничего не гарантируют, и терапевт далеко не всегда оказывается тем, кто отвечает иначе. Но возможность пройти знакомую ситуацию с другим исходом кажется мне одной из важных сторон терапевтической работы.

Почему же так бывает не всегда? Другой человек ответил иначе, а внутренний опыт клиента от этого не обязательно изменился. Психоанализ описывает повторение: мы бессознательно воссоздаём знакомый сценарий, и новый ответ другого легко встраивается в старую картину. Доброжелательность терапевта можно принять за жалость, за вежливость или за случайность. Защиты тоже работают на сохранение привычного: обесценивание («он просто так сказал»), недоверие, быстрый уход в другую тему. Поэтому в психоанализе говорят о проработке: к конфликту приходится возвращаться снова, в разных обстоятельствах и в разных оттенках отношений, и новое переживание закрепляется постепенно [15]. Это теоретическая рамка клинической традиции, а не результат отдельных измерений.

Иногда этому помогает понимание собственного прошлого. Иногда понимание приходит позже. А иногда человек долго и точно объясняет, почему поступает определённым образом, и продолжает так поступать. Об этой разнице между пониманием и изменением я писал в статье «Шнурки на носу, или почему я всё понимаю, но не меняюсь».

Есть и другая возможность, которая кажется мне важной. Новый способ быть собой может появиться в поведении раньше, чем станет частью представления о себе. Человек впервые сказал «нет», спокойно выдержал чужое недовольство и тут же объясняет это тем, что просто повезло или было хорошее настроение. Поступок состоялся, а в историю о себе он не вошёл. Если близкие продолжают видеть прежнего человека, это расхождение может держаться долго. Исследований, которые бы это измеряли, я не знаю, поэтому для меня это гипотеза, а не вывод. Она касается другого звена, чем данные Адлера, о которых речь пойдёт ниже: у него изменение рассказа о себе предшествовало улучшению состояния, а здесь речь о том, что поведение может меняться раньше самоописания.

Здесь же меня занимает другое: если человек действительно научился иначе переживать отношения, кем он стал по отношению к самому себе?

Когда я изменился, я всё ещё я?

Вопрос кажется нелепым, пока не отнестись к нему буквально. Допустим, человек годами избегал конфликтов, а теперь выдерживает несогласие. Раньше ему постоянно требовалось одобрение, теперь он может поступить по-своему. Прежде какие-то отношения вызывали беспомощность, теперь он чувствует, что может действовать. Окружающие говорят: «Ты изменился». Он, скорее всего, согласится. И при этом считает себя тем же человеком.

Что обеспечивает эту непрерывность?

Первое, что приходит в голову, — это память и биография: у меня есть история жизни, где вчерашний и сегодняшний я связаны цепочкой событий. Но одной биографии, вероятно, мало. Можно помнить свой поступок и почти не узнавать в нём себя. Можно вспоминать прежние переживания как принадлежавшие тому, кем я когда-то был и уже не являюсь. Воспоминания к тому же меняются вместе с нами: то, что в двадцать лет казалось катастрофой, через десятилетия может восприниматься как важная, но иначе осмысленная часть жизни.

Дэн МакАдамс и Кейт Маклин понимают нарративную идентичность как усвоенную и развивающуюся историю жизни, в которой человек соединяет реконструированное прошлое и воображаемое будущее и придаёт жизни единство и цель [16]. В исследовании Тильмана Хабермаса и Кристин Кёбер осмысление пережитых событий в автобиографическом рассказе было связано с сохранением чувства непрерывности себя у людей, переживших серьёзные жизненные перемены [17]. Результат любопытный, но он не доказывает, что чувство Я создаёт именно связный рассказ. Возможно, способность связать события в историю и переживание непрерывности поддерживают друг друга.

В терапии рассказ человека о себе действительно меняется. В исследовании Джонатана Адлера участники писали повествования о себе на протяжении терапии, и рост агентности, то есть переживания себя как человека, способного влиять на собственную жизнь, предшествовал последующему улучшению психического состояния [18]. Исследование наблюдательное: оно показывает порядок изменений, а не доказывает причину. Важно, по-моему, что речь шла не просто о более связном рассказе, а об изменении позиции рассказчика. Человек иначе видел собственную способность действовать.

Но и рассказ, по-видимому, лишь одна из сторон непрерывности. Есть телесное чувство себя, есть память, есть относительно устойчивые эмоциональные и поведенческие особенности, есть отношения, в которых мы узнаём себя по реакциям других.

Что из этого главное, философы спрашивали давно. Локк связывал личность с сознанием, которое простирается на прошлые поступки, то есть, по общему прочтению, с памятью: я тот, кто помнит себя в прошлом [19]. Парфит заметил, что помнить всё не нужно. Он различал связанность и непрерывность. Связанность — это прямые связи между мной сегодняшним и мной в прошлом: память, намерения, убеждения, характер. Их бывает больше или меньше. Непрерывность — это цепочка таких связей, которые перекрывают друг друга: сегодняшний я помнит вчерашнего, тот помнит позавчерашнего, и цепочка держится, даже если её начало и конец друг друга уже не помнят [20]. Более того, Парфит считал, что для нас важны именно эти связи, а не строгая тождественность: они сохраняют значение, даже когда на вопрос «тот же ли это человек» нет определённого ответа. Но и такая схема объясняет не всё. Остаётся вопрос, что происходит с чувством «это я», когда память почти перестаёт работать. Возможно, переживание «это мои чувства, моё тело, моя точка зрения» не сводится к воспоминаниям. Уверенно утверждать это на материале клинических описаний я не берусь. Не исключено, что единого стержня нет вовсе. Непрерывность Я похожа на канат, в котором ни одно волокно не тянется от начала до конца, но вместе они держат.

А ещё есть люди, которые помнят нас такими, какими мы уже перестали быть.

Кто ещё помнит меня?

Мы привыкли считать идентичность чем-то, что находится внутри. Даже говоря об отношениях, обычно предполагаем двух людей, у каждого из которых личность уже есть. Но некоторые особенности нашего Я возникают и поддерживаются именно в отношениях. Здесь стоит сразу различить две вещи: чувствовать себя прежним и быть признанным прежним. Они не обязательно совпадают.

Рядом с одним человеком я остаюсь тем, кто должен всё объяснять и оправдываться. Рядом с другим мне можно не знать, сомневаться, ошибаться. Третий обращается ко мне как к тому, кем я был много лет назад, хотя сам я давно другой. Чужая память о нас бывает удивительно настойчивой. Человек уже не считает себя беспомощным, а близкие по-прежнему обращаются с ним так, будто он ни на что не влияет. Он перестал нуждаться в постоянной опеке, а его по-прежнему опекают. Он изменился настолько, что старая роль тесна, а отношения требуют вернуться в неё.

Возникает двойной вопрос. Насколько наши способы быть собой зависят от того, какими нас видят другие? И можем ли мы измениться, если окружающие продолжают узнавать только прежнего человека?

Не стоит, конечно, преувеличивать эту зависимость: непрерывность личности нельзя целиком передать окружающим. Но человеческая идентичность существует и в пространстве отношений.

В исследовании Нины Строминджер и Шона Николса близких людей пациентов с разными нейродегенеративными заболеваниями спрашивали, как изменилась личность больных. Для ощущения, что прежнего человека больше нет, самыми значимыми оказались изменения моральных качеств, а не сами нарушения памяти [21]. Это исследование о том, как человека воспринимают окружающие, а не о его собственном чувстве непрерывности. Но оно показывает, что вопрос «остался ли он тем же?» мы решаем в том числе через отношение к нему.

Занимает меня и обратная возможность. Может ли человек в некоторых отношениях встретиться с образом себя, который прежде был ему недоступен? В терапии это иногда происходит постепенно. Клиент замечает, что терапевт воспринимает его иначе, чем он привык воспринимать себя. Это не значит, что терапевт знает клиента лучше него самого, и уж тем более не даёт права решать, кто клиент на самом деле. Но новый опыт отношений может поставить под вопрос привычные представления о себе. Тогда меняется не только рассказ о жизни, но иногда и возможности, которые человек за собой признаёт.

Сколько способов быть собой нам доступно?

Вернёмся к тексту Иры Леон, с которого всё началось.

Мысль о том, что человеку доступны разные способы принимать решения и действовать, кажется мне плодотворной. Но вряд ли их можно свести к двенадцати комбинациям нескольких параметров. Даже если бы мы очень точно описали все особенности принятия решений, пришлось бы ещё объяснять, почему определённое решение доступно в одних отношениях и почти невозможно в других. А потом встал бы вопрос, как все эти разные способы существования переживаются как принадлежащие одному человеку.

Исследования личности показывают, что устойчивость и изменчивость совместимы. Исследования психотерапии дают основания считать, что изменения затрагивают разные уровни переживания и поведения: отношения, личностные черты, представления о себе. Единой научной модели, которая убедительно объяснила бы, как все эти процессы складываются в непрерывное переживание собственного Я, пока нет.

Стоит помнить и о том, что человек не всегда стремится к максимальной гибкости. Способность оставаться прежним порой не менее важна, чем способность меняться. Мы вправе сохранять ценности, привязанности и способы жить, даже когда обстоятельства предлагают другое. А сама изменчивость не всегда признак благополучия: можно непрерывно подстраиваться под других и потерять возможность понимать собственные желания. Поэтому я не стал бы измерять психологическое здоровье количеством доступных способов поведения.

Мне гораздо интереснее способность узнавать свои переживания, замечать, что с тобой происходит в отношениях, и постепенно находить возможность выбирать там, где прежде казалось, что выбора нет. Со стороны такое изменение в терапии часто выглядит совсем небольшим. Человек произносит несколько слов, которые раньше не мог произнести. Не уходит из разговора, из которого всегда уходил. Выдерживает чувство, от которого раньше сразу защищался. Для него самого это может значить очень много.

И, пожалуй, самое интересное: становясь в чём-то другим, он вовсе не обязательно перестаёт быть собой. Иногда лишь спустя время человек обнаруживает: оказывается, и таким я тоже могу быть.

Литература

[1] Mischel W. Personality and Assessment. New York: Wiley; 1968.

[2] Epstein S. Aggregation and beyond: some basic issues on the prediction of behavior. J Pers. 1983;51(3):360–392. doi:10.1111/j.1467-6494.1983.tb00338.x.

[3] Bleidorn W, Schwaba T, Zheng A, Hopwood CJ, Sosa SS, Roberts BW, Briley DA. Personality stability and change: a meta-analysis of longitudinal studies. Psychol Bull. 2022;148(7–8):588–619. doi:10.1037/bul0000365.

[4] Damian RI, Spengler M, Sutu A, Roberts BW. Sixteen going on sixty-six: a longitudinal study of personality stability and change across 50 years. J Pers Soc Psychol. 2019;117(3):674–695. doi:10.1037/pspp0000210.

[5] Mischel W, Shoda Y. A cognitive-affective system theory of personality: reconceptualizing situations, dispositions, dynamics, and invariance in personality structure. Psychol Rev. 1995;102(2):246–268. doi:10.1037/0033-295X.102.2.246.

[6] Shoda Y, Mischel W, Wright JC. Intraindividual stability in the organization and patterning of behavior: incorporating psychological situations into the idiographic analysis of personality. J Pers Soc Psychol. 1994;67(4):674–687. doi:10.1037//0022-3514.67.4.674.

[7] Fleeson W. Toward a structure- and process-integrated view of personality: traits as density distributions of states. J Pers Soc Psychol. 2001;80(6):1011–1027. doi:10.1037/0022-3514.80.6.1011.

[8] Kuper N, Breil SM, Horstmann KT, Roemer L, Lischetzke T, Sherman RA, et al. Individual differences in contingencies between situation characteristics and personality states. J Pers Soc Psychol. 2022;123(5):1166–1198. doi:10.1037/pspp0000435.

[9] Andersen SM, Glassman NS, Chen S, Cole SW. Transference in social perception: the role of chronic accessibility in significant-other representations. J Pers Soc Psychol. 1995;69(1):41–57. doi:10.1037/0022-3514.69.1.41.

[10] Chen S, Boucher HC, Tapias MP. The relational self revealed: integrative conceptualization and implications for interpersonal life. Psychol Bull. 2006;132(2):151–179. doi:10.1037/0033-2909.132.2.151.

[11] Roberts BW, Luo J, Briley DA, Chow PI, Su R, Hill PL. A systematic review of personality trait change through intervention. Psychol Bull. 2017;143(2):117–141. doi:10.1037/bul0000088.

[12] Høglend P, Amlo S, Marble A, Bøgwald KP, Sørbye Ø, Sjaastad MC, Heyerdahl O. Analysis of the patient–therapist relationship in dynamic psychotherapy: an experimental study of transference interpretations. Am J Psychiatry. 2006;163(10):1739–1746. doi:10.1176/ajp.2006.163.10.1739.

[13] Høglend P, Bøgwald KP, Amlo S, Marble A, Ulberg R, Sjaastad MC, et al. Transference interpretations in dynamic psychotherapy: do they really yield sustained effects? Am J Psychiatry. 2008;165(6):763–771. doi:10.1176/appi.ajp.2008.07061028.

[14] Eubanks CF, Muran JC, Safran JD. Alliance rupture repair: a meta-analysis. Psychotherapy (Chic). 2018;55(4):508–519. doi:10.1037/pst0000185.

[15] Freud S. Erinnern, Wiederholen und Durcharbeiten (Weitere Ratschläge zur Technik der Psychoanalyse II). Int Z ärztl Psychoanal. 1914;2(6):485–491. Англ. пер.: Remembering, repeating and working-through. In: The Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud. Vol. 12.

[16] McAdams DP, McLean KC. Narrative identity. Curr Dir Psychol Sci. 2013;22(3):233–238. doi:10.1177/0963721413475622.

[17] Habermas T, Köber C. Autobiographical reasoning in life narratives buffers the effect of biographical disruptions on the sense of self-continuity. Memory. 2015;23(5):664–674. doi:10.1080/09658211.2014.920885.

[18] Adler JM. Living into the story: agency and coherence in a longitudinal study of narrative identity development and mental health over the course of psychotherapy. J Pers Soc Psychol. 2012;102(2):367–389. doi:10.1037/a0025289.

[19] Locke J. An Essay Concerning Human Understanding. London; 1690. Кн. II, гл. XXVII.

[20] Parfit D. Reasons and Persons. Oxford: Clarendon Press; 1984.

[21] Strohminger N, Nichols S. Neurodegeneration and identity. Psychol Sci. 2015;26(9):1469–1479. doi:10.1177/0956797615592381.