О том, что происходит в терапии, когда убеждения клиента задевают собственное мировоззрение терапевта: чем контрперенос отличается от профессиональной нейтральности, когда желание возразить мешает понять другого и как разрыв альянса становится материалом для работы.
О мировоззрении, фактах, контрпереносе и способности выдерживать несогласие
У каждого психотерапевта есть собственное мировоззрение. Мы по-разному относимся к политике, религии, свободе, справедливости, воспитанию детей. У нас есть представления о хорошем и плохом, допустимом и неприемлемом. Свои взгляды мы можем считать обоснованными опытом, исследованиями или здравым смыслом.
Обычно эти убеждения остаются на заднем плане работы. Мы слушаем клиента, пытаемся понять его переживания, обращаем внимание на отношения между нами.
А потом клиент произносит что-нибудь, с чем мы совершенно не согласны.
Иногда мы замечаем внутреннее возражение и продолжаем слушать. Иногда хочется уточнить, откуда у человека такие представления. А порой возникает непреодолимое желание объяснить, почему он ошибается.
Что происходит с нашей профессиональной позицией, когда разговор затрагивает особенно важные для нас убеждения?
Терапевт не бывает человеком без убеждений
В психотерапевтической среде часто говорят о нейтральности терапевта, хотя в разных направлениях это понятие имеет разный смысл.
В классическом психоанализе аналитическая нейтральность предполагает особое отношение к внутренним конфликтам пациента: аналитик стремится не становиться на сторону одной из конфликтующих сил и не навязывать собственные решения. С ней связан принцип абстиненции, хотя смешивать эти понятия было бы неправильно [1].
Уже Фрейд обращал внимание на чувства аналитика и необходимость разбираться в собственных конфликтах, способных вмешиваться в работу [2, 3]. Впоследствии участие терапевта в происходящем между ним и пациентом стало предметом всё более пристального внимания. В реляционном психоанализе эта мысль получила особое развитие: терапевтические отношения складываются при участии двух людей, каждый из которых влияет на другого [4, 5].
Однако их положение различно. Терапевт несёт профессиональную ответственность за процесс, даже когда испытывает раздражение, обиду или желание защитить собственную позицию.
Можно сильно не соглашаться с клиентом и продолжать интересоваться его внутренним миром. А можно настолько увлечься своими аргументами, что этот интерес отступит.
Переход бывает почти незаметным.
Когда убеждение становится слишком важным
Представим, что разговор касается общественного насилия. Один человек объясняет происходящее прежде всего решениями и ответственностью участников. Другой обращает внимание на социальное неравенство, дискриминацию, исторические обстоятельства и работу государственных институтов.
Оба могут ссылаться на реальные события и исследования. При этом обоснованность объяснений и нравственная оценка происходящего остаются разными вопросами.
Макс Вебер много размышлял о соотношении эмпирического знания и ценностных суждений. Исследователь может изучать причины поступков, обстоятельства и последствия. Однако из описания действительности ещё не следует, какую нравственную оценку мы должны ей дать [6].
В разговоре отделить одно от другого трудно. Особенно когда речь идёт о религии, политике, войне, общественной несправедливости. Некоторые убеждения настолько тесно связаны с нашей идентичностью, что несогласие переживается почти как личное оскорбление.
Скотт Атран и Джереми Гингес исследовали сакральные ценности: принципы, которые человек не склонен рассматривать как предмет обычного обмена или компромисса [7]. Когда затронуты такие ценности, спор выходит за пределы конкретного вопроса.
Но далеко не каждое острое разногласие требует подобного объяснения. Иногда человек услышал несправедливое обобщение. Иногда его действительно перебивают. Прежде чем искать глубокие символические значения, полезно разобраться в самом разговоре.
Это относится и к терапевту. Его убеждения тоже могут быть связаны с чем-то настолько личным, что обсуждение неожиданно превращается в эмоционально значимый спор.
Что мы считаем фактом в психотерапии?
Предположим, клиент говорит: «Мать никогда меня не любила».
Мы знаем, что он произнёс эти слова. Можем исследовать его воспоминания, чувства и отношения с матерью. Но можем ли мы утверждать, что она действительно никогда его не любила?
У нас нет непосредственного доступа ко всему, что происходило в его прошлом. Возможно, клиент точно описывает отношения. Возможно, одни события приобрели для него особое значение, а другие остались почти незамеченными.
Дональд Спенс предложил различать историческую достоверность событий и связность, убедительность рассказа, придающего прошлому определённый смысл [8]. Возникающая в терапии история может помогать человеку понимать свою жизнь. Однако её психологическая убедительность ещё не гарантирует исторической точности.
Позднее Спенс обратился к природе самих психоаналитических фактов, в которых наблюдение переплетается с теорией. Поэтому разногласия относительно фактов могут оказаться разногласиями относительно объясняющих их представлений [9].
Клиент опоздал на сессию. Опоздание можно установить достаточно точно. Но сопротивление, скрытая агрессия или страх близости как его причины уже являются предположениями терапевта. Возможно, они обоснованны. А возможно, человек просто попал в пробку.
Уилфред Бион использовал понятие «избранного факта», описывая обнаружение связи, которая объединяет разрозненные элементы материала в целостную картину [10]. Такое понимание может оказаться плодотворным, но его легко преждевременно принять за окончательное.
Рональд Бриттон и Джон Стайнер посвятили этой опасности статью «Интерпретация: избранный факт или сверхценная идея?» [11]. Возникновение полезной интерпретации и ошибочная уверенность аналитика могут субъективно ощущаться сходным образом: наконец всё стало понятно.
Поэтому важно, что происходит дальше. Появляется ли новый материал? Можно ли пересмотреть объяснение? Не начинает ли аналитик подчинять ему всё, что слышит? Иногда интерпретация нужна ему самому, чтобы справиться с неопределённостью и тревогой.
Игорь Кадыров рассматривает клинические факты как психологические события, возникающие непосредственно в отношениях пациента и аналитика [12]. Их восприятие зависит в том числе от личности аналитика, его теоретических убеждений и эмоциональной динамики сеанса. Терапевт участвует в той реальности, которую пытается понять, и потому должен учитывать собственное влияние.
Это возвращает нас к мировоззренческим разногласиям. И клиент, и терапевт соединяют в своих объяснениях факты, предположения, личный опыт и нравственные суждения. Особенно трудно заметить собственную интерпретацию, когда глубоко убеждён в её истинности.
Можно ссылаться на исследования и неверно понимать их результаты. Можно точно знать обстоятельства события, но ошибаться в объяснении причин. А можно приводить обоснованные аргументы и не замечать, почему так важно убедить в них собеседника.
Когда желание понять уступает желанию объяснить
Терапевт порой начинает спорить, ещё не замечая этого. Он уточняет факты, приводит примеры, возражает, ссылается на исследования. Разговор напоминает совместный поиск истины.
Но постепенно меняется характер внимания. Пока клиент говорит, терапевт уже обдумывает ответ. Он перебивает, возвращается к своей мысли, упускает эмоциональные оттенки происходящего.
Разговор по-прежнему касается политики, истории или социологии. Однако терапевту уже важно, чтобы его поняли.
Клиент оказывается в странном положении. Он пришёл туда, где рассчитывал быть услышанным, а теперь должен выслушивать и понимать другого человека, обладающего к тому же профессиональным авторитетом.
Не всякое возражение означает утрату терапевтической позиции. Обсуждение разногласий может помогать работе. Вопрос в том, какую функцию оно выполняет и чего терапевт начинает ждать от клиента.
Контрперенос и жизнь терапевта
В разных психоаналитических традициях контрперенос понимают по-разному: от реакций, связанных с собственными конфликтами аналитика, до широкого круга переживаний, возникающих в аналитической ситуации.
Для нашего обсуждения мне ближе широкое понимание, позволяющее учитывать участие личной истории терапевта. При этом не всякая заинтересованность автоматически становится контрпереносом. Важно, как она действует внутри конкретных отношений.
Представим человека, который живёт в обстоятельствах, где открыто выражать политическое несогласие небезопасно. Он привыкает выбирать слова и оставлять некоторые мысли при себе. Возможность свободно разговаривать с человеком иных убеждений приобретает для него особую ценность.
И однажды такой разговор возникает в терапии.
Клиент готов возражать и обсуждать. Терапевт обнаруживает возможность интеллектуального общения, которой ему не хватает в обычной жизни. Ему искренне интересно разобраться, привести аргументы, услышать возражения. Но вместе с интересом появляется собственная потребность: клиент становится человеком, с которым хочется поговорить о своих взглядах.
На какое-то время меняется привычное распределение ролей.
При этом аргументы терапевта могут быть достоверными, объяснения обоснованными, замечания справедливыми. Можно говорить правильные вещи и перестать слышать человека, который сидит напротив.
«Вы меня не слушаете»
Когда клиент говорит, что чувствует себя неуслышанным, терапевту может захотеться возразить. Ведь он следил за разговором, помнит доводы и способен воспроизвести позицию клиента.
Но понимать содержание слов ещё не значит понимать их значение для говорящего. Человек может чувствовать, что его доводы воспринимают как препятствия, которые нужно преодолеть.
Здесь полезно различать наблюдаемое поведение терапевта, переживание клиента и значение случившегося для их отношений. Перебивал ли терапевт? Что клиент при этом почувствовал? Как это повлияло на доверие?
Клиент мог ощутить себя отвергнутым или осуждённым. А мог просто рассердиться, потому что ему не давали договорить. Я бы не торопился искать в этой реакции перенос: сначала стоит признать собственное участие в затруднении.
Однако даже такое признание ещё не гарантирует восстановления контакта.
Разрыв терапевтического альянса
Джереми Сафран и Кристофер Муран описывали два характерных способа проявления разрыва альянса: конфронтацию и отстранение [13].
При конфронтации клиент прямо выражает недовольство, возражает, критикует происходящее. При отстранении он может формально соглашаться, избегать трудных тем, эмоционально отдаляться. Терапевт порой считает отношения благополучными, хотя клиент уже перестал свободно говорить.
При мировоззренческих разногласиях это особенно существенно. Клиент может сказать, что взгляды терапевта ему неприемлемы. Но может и промолчать, решив больше не касаться определённых вопросов.
Работа с разрывом предполагает исследование происходящего между участниками, включая вклад терапевта. Почему разговор превратился в спор? Что стало настолько важным? Что происходило с вниманием терапевта, пока клиент пытался говорить?
Возможно, терапевт обнаружит собственное желание быть услышанным. И тогда возникнет следующий вопрос: стоит ли рассказывать об этом клиенту?
Самораскрытие терапевта: кому оно нужно?
Терапевт может признать, что увлёкся спором и перестал уделять достаточно внимания переживаниям клиента. Иногда уместно рассказать и о личных обстоятельствах, сделавших тему особенно значимой.
Такое признание способно помочь клиенту понять участие терапевта в случившемся. В качественном метаанализе Клары Хилл, Сары Нокс и Кристен Пинто-Коэльо, охватившем 21 исследование, самораскрытие и обращение к происходящему непосредственно в отношениях нередко сопровождались благоприятными изменениями [14].
Но это не делает всякое самораскрытие полезным. Значение имеют его содержание, момент и реакция клиента.
Рассказ о себе может превратиться в просьбу о понимании. Тогда терапевт вновь предлагает клиенту удовлетворить ту потребность, которую только что заметил. Клиенту приходится сочувствовать, утешать или оправдывать его.
Поэтому важно следить за тем, что происходит после признания. Может ли клиент сказать, что объяснение ему не помогло? Может ли продолжать сердиться? Не чувствует ли он себя обязанным относиться к терапевту снисходительнее?
Самому терапевту понимание клиента может принести облегчение. Но это облегчение ещё ничего не говорит о том, что произошло с переживанием человека, который первоначально оказался неуслышанным.
Восстановление контакта не всегда похоже на примирение
После объяснения терапевта разговор может стать спокойнее. Однако клиент по-прежнему может чувствовать, что его убеждения не приняли всерьёз. Его могло задеть содержание высказанной позиции или обнаружившееся различие нравственных представлений.
Остаётся ли для этого место после рассказа терапевта о себе?
Осознав ошибку, терапевт порой очень хочет убедиться, что всё исправлено. Он ищет подтверждения в улыбке клиента, его спокойствии, готовности продолжать работу. Но ожидание примирения может стать новым препятствием: клиенту ещё нужно разобраться в случившемся, а от него уже ждут признаков восстановленного доверия.
Возможно, сейчас ему нужно побыть рассерженным, разочарованным или отдалившимся. Способность терапевта выдержать это может оказаться важнее объяснений.
К случившемуся иногда приходится возвращаться на следующих сессиях. У клиента должна сохраняться возможность сказать, что он продолжает сердиться, не верит объяснению или сомневается в дальнейшей работе.
Отношения могут стать глубже. Может сохраниться напряжение. Может обнаружиться различие, с которым трудно продолжать работу. Восстановление альянса не обязательно становится счастливым завершением истории.
Существенное изменение порой начинается с того, что терапевт способен оставаться рядом с клиентом, который пока недоволен им и не готов его понимать.
Понимание, согласие и факты
Можно ли понимать человека, сохраняя несогласие с ним? Я думаю, что можно, хотя временами это трудно.
Мы можем исследовать происхождение убеждения, его место в жизни человека и связанные с ним переживания, продолжая сомневаться в его достоверности.
Если клиент уверен, что близкий человек его отвергает, мы можем внимательно относиться к его боли и исследовать обоснованность вывода. Когда и как это делать, зависит от ситуации. Стремление немедленно установить истину тоже способно увести от происходящего между нами.
При этом понимание психологических причин убеждённости не решает вопроса об истинности убеждения. Связь позиции с болезненными воспоминаниями или нравственными ценностями сама по себе её не подтверждает и не опровергает. Это относится и к клиенту, и к терапевту.
Для проверки утверждений нужны наблюдения, исследования, документы и готовность пересматривать выводы. Для понимания человека нужно исследовать значение его убеждений и переживания, возникающие при встрече с несогласием.
В терапии обе задачи могут возникать одновременно. Профессиональная трудность состоит в том числе в способности замечать, какой из них мы сейчас занимаемся и почему.
Вместо заключения
Я не думаю, что психотерапевту необходимо отказаться от собственных убеждений ради профессиональной нейтральности. Но полезно время от времени спрашивать себя:
Почему мне так важно, чтобы клиент согласился именно с этой мыслью? Что я чувствую, когда он возражает? Продолжаю ли интересоваться его переживаниями или уже готовлю следующий аргумент? Чего я сейчас хочу от него?
Последний вопрос кажется мне особенно существенным.
Желание быть услышанным свойственно и терапевту. Он тоже нуждается в понимании, признании, свободном разговоре. Трудность возникает, когда мы начинаем искать удовлетворения этих потребностей в отношениях, предназначенных прежде всего для работы с переживаниями другого человека.
Заметить это ещё не значит вернуться в терапевтическую позицию. Иногда дальше приходится выдерживать недовольство клиента, собственную неловкость и неопределённость отношений.
Способны ли мы продолжать интересоваться другим человеком, когда он не согласен с нами и не собирается нас утешать?
Литература
Freud S. Observations on transference-love (1915 [1914]). In: The Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud. Vol. 12. London: Hogarth Press; 1958. p. 157–171.
Freud S. The future prospects of psycho-analytic therapy (1910). In: The Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud. Vol. 11. London: Hogarth Press; 1957. p. 139–151.
Freud S. Recommendations to physicians practising psycho-analysis (1912). In: The Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud. Vol. 12. London: Hogarth Press; 1958. p. 109–120.
Mitchell SA. Relational Concepts in Psychoanalysis: An Integration. Cambridge, MA: Harvard University Press; 1988.
Aron L. A Meeting of Minds: Mutuality in Psychoanalysis. Hillsdale, NJ: Analytic Press; 1996.
Вебер М. Наука как призвание и профессия. В кн.: Вебер М. Избранные произведения. Пер. с нем.; сост., общ. ред. и послесл. Ю.Н. Давыдова; предисл. П.П. Гайденко. М.: Прогресс; 1990. С. 707–735.
Atran S, Ginges J. Religious and sacred imperatives in human conflict. Science. 2012;336(6083):855–857. doi:10.1126/science.1216902.
Spence DP. Narrative Truth and Historical Truth: Meaning and Interpretation in Psychoanalysis. New York: W.W. Norton; 1982.
Spence DP. The special nature of psychoanalytic facts. Int J Psychoanal. 1994;75(5–6):915–925.
Bion WR. Learning from Experience. London: Heinemann; 1962.
Britton R, Steiner J. Interpretation: selected fact or overvalued idea? Int J Psychoanal. 1994;75(5–6):1069–1078.
Кадыров ИМ. Психоаналитический сеанс и психоаналитические клинические факты. К вопросу о природе эмпирических данных в психоаналитическом исследовании случаев. Консультативная психология и психотерапия. 2010;18(4):8–32.
Safran JD, Muran JC. Negotiating the Therapeutic Alliance: A Relational Treatment Guide. New York: Guilford Press; 2000.
Hill CE, Knox S, Pinto-Coelho KG. Therapist self-disclosure and immediacy: a qualitative meta-analysis. Psychotherapy (Chic). 2018;55(4):445–460. doi:10.1037/pst0000182.
