Когда терапевт чувствует, что что-то изменилось

Давайте представим себе ситуацию...

Человек сидит напротив, рассказывает о своих делах, отвечает на вопросы. Содержание разговора привычное, но терапевту вдруг труднее слушать, или он чувствует необъяснимое напряжение, или, наоборот, неожиданную близость. Хочется вмешаться, задать вопрос, успокоить. А иногда хочется замолчать, хотя минуту назад разговор шёл совершенно свободно.

Что произошло? Пока непонятно. Может быть, изменился голос пациента, появилась едва заметная задержка, он отвёл взгляд или произнёс обычную фразу с непривычной интонацией. Возможно, терапевт ничего из этого сознательно не заметил. Он просто почувствовал перемену.

Откуда берётся такое чувство? Можно ли ему доверять? И что с ним делать?

Я давно думаю об этих ситуациях. Из смутного впечатления иногда начинается понимание того, что происходит между двумя людьми, но собственные переживания могут вводить терапевта в заблуждение, оставаясь для него вполне убедительными.

О том, как терапевт обращается с тем, что пациент ещё не может выразить словами, я писал в цикле «Невыразимое», в частности в статье «Невыразимое: позиция терапевта» [31]. Теперь я хочу посмотреть с другой стороны: что происходит с самим терапевтом, когда он чувствует перемену, но не понимает её происхождения, и в какой момент начинает считать впечатление знанием.

Об этом можно говорить на трёх языках. Психоанализ исследует эмоциональную вовлечённость терапевта и её бессознательные основания. Феноменология описывает непосредственный опыт встречи. Когнитивная наука объясняет, как складываются ожидания и что происходит, когда они нарушаются. Могут ли они вместе помочь ответить на практический вопрос: как из непосредственного впечатления возникает клиническая гипотеза и что даёт основания ей доверять?

Когда чувство становится профессиональным инструментом

Фрейд в 1910 году видел в контрпереносе помеху: реакцию аналитика на пациента, затрагивающую его собственные неразрешённые конфликты и искажающую восприятие [1]. Но уже в 1912 году он сравнил бессознательное аналитика с телефонной трубкой, настроенной на бессознательное пациента, и советовал сохранять свободно парящее внимание [2]. Там же он предупреждал: аналитик, следующий своим ожиданиям, рискует находить лишь то, что ему уже известно. Знания направляют внимание, но могут мешать увидеть неожиданное.

Хайманн в 1950 году предложила считать эмоциональный ответ аналитика инструментом исследования бессознательного пациента [3]. Чувства следовало выдерживать и исследовать, а не разряжать в действии или без разбора сообщать пациенту.

Сразу возникает трудный вопрос: если моё чувство может сообщать что-то о пациенте, как узнать, что оно с ним связано? Ракер различал конкордантную идентификацию, когда аналитик отзывается на переживание пациента, и комплементарную, когда он оказывается в позиции значимого для пациента внутреннего объекта [4]. Допустим, терапевт почувствовал беспомощность. Он мог соприкоснуться с беспомощностью пациента, мог оказаться в позиции человека, которому пациент её приписывает, а мог растеряться по причинам собственной истории. Одно переживание допускает разные объяснения, и выбрать сразу не всегда получается.

Кляйн описала проективную идентификацию как бессознательную фантазию, в которой часть собственных переживаний переносится на другого [5]. Бион развил её значение для эмоциональной коммуникации и способности психики перерабатывать опыт: отсюда грёзоподобная восприимчивость (rêverie) и отношения контейнера и содержимого [6]. Эта традиция даёт язык для описания того, как человека бессознательно вовлекают в чужие переживания. Однако неожиданное чувство само по себе ещё не свидетельствует о проективной идентификации.

У Биона меня занимает и совет работать «без памяти и желания» [7]. Буквально избавиться от памяти нельзя, а восприятие нового опирается на прошлый опыт. Я понимаю эту установку как попытку ослабить власть известных объяснений над тем, что происходит сейчас. Огден описал аналитическое третье, возникающее в совместной работе двоих, и предложил использовать фантазии, телесные ощущения и даже отвлечённость аналитика как материал для исследования отношений [8]. Тревога, раздражение, скука, нежность остаются моими, но их происхождение может быть сложнее, чем кажется.

Можно ли почувствовать другого раньше, чем понять его?

Феноменология смотрит на этот опыт иначе. Мерло-Понти обращал внимание на телесный характер присутствия: общаясь, мы воспринимаем голос, лицо, жесты, положение тела, и всё это образует живую ткань взаимодействия [9]. Чтобы заметить перемену, не нужно анализировать признаки по одному. Собеседник говорит обычные слова, а мы уже чувствуем его напряжение, хотя не можем сказать, в чём дело: в темпе речи, во взгляде, в едва заметном движении.

Фукс называет это интертелесностью (intercorporeality) и взаимной аффективностью (interaffectivity): люди непрерывно подстраивают темп движений, выражение лица, интонацию, приближаются и отдаляются, и из этой координации складывается первичное понимание другого [10]. Оно не обязано быть умозаключением о скрытом состоянии собеседника. Оно возникает внутри самого взаимодействия.

Именно эта непосредственность понимания когда-то сделала идею зеркальных нейронов такой привлекательной. Если чужое действие отзывается в тех же нейронных системах, которые участвуют в моём собственном действии, возникает надежда объяснить, как мы понимаем другого без сознательного перебора признаков.

Нейроны, отвечающие и на собственное действие, и на наблюдаемое действие другого, нашли в премоторной коре макаки; их обсуждали в связи с пониманием действий и подражанием [11]. Галлезе и Голдман предположили, что подобное соответствие может участвовать в «чтении» чужих психических состояний по принципу симуляции [12]. Отсюда легко сделать ещё один шаг: предположить, что так же терапевт непосредственно улавливает переживание пациента.

Я бы здесь остановился. Между откликом на наблюдаемое действие и пониманием того, почему я почувствовал тревогу рядом с конкретным человеком, остаётся большой путь. Килнер и Лемон показывают, сколько вопросов о функциях зеркальных нейронов остаётся открытыми [13]. Хикок оспаривает объяснение понимания чужих действий через зеркальную систему [14].

Фукс и Де Яггер смещают внимание к самому взаимодействию двух воплощённых людей [15]. Мне здесь важно не найти последнее нейронное основание контрпереноса, а не потерять клинический вопрос: что означает мой отклик именно в этой встрече? Наблюдение за нейронной активностью не позволяет перескочить через исследование отношений и сразу ответить на него.

Часть взаимной координации уже изучают эмпирически. Рамзайер и Чахер нашли по видеозаписям связь синхронии движений пациента и терапевта с качеством отношений и результатом [16]. Чахер и Майер зарегистрировали согласованность физиологических процессов в 55 сессиях четырёх пациентов с одним терапевтом [17]. Здесь можно наблюдать согласованность, не решая заранее, что именно она означает для каждого участника.

В работе Ан и Кивлигана эмоциональный тон реплик оценивался по соотношению положительно и отрицательно окрашенных слов [18]. Такой подход позволяет исследовать последовательность речевых откликов, но чувство и словарь не совпадают: пациент может спокойно говорить о своём ужасе, а терапевт сочувственно обсуждать боль словами с отрицательной окраской.

Феноменология добавляет важное различие. Если мне кажется, что собеседник отдалился, несомненно здесь то, что я переживаю дистанцию. Что именно происходит между нами, ещё предстоит понять: из моего чувства не следует, что другой намеренно отдаляется, боится близости или хочет меня отвергнуть.

Это различие иллюстрирует работа Ксенаки [19]. В двух описанных случаях психодинамической терапии пациенты были тревожными, склонными к контролю и перфекционизму, а переживания терапевта оказались разными: в одном случае хрупкость близости и повторяющаяся потеря контакта, в другом необходимость осторожно регулировать темп, чтобы не усилить самокритику пациента. Это ретроспективная реконструкция двух случаев без независимого изучения переживаний пациентов; точность интерпретаций терапевта по ней оценить нельзя.

Ожидание и его нарушение

В истории психиатрии есть пример попытки сделать непосредственное впечатление диагностическим инструментом. В 1940-х годах Хенрикус Рюмке описал особое переживание странности и затруднённого контакта, возникавшее у врача при встрече с некоторыми пациентами с шизофренией, и назвал его чувством шизофрении (praecox feeling) [20].

Позднее его проверили. В работе Грубе опытный психиатр оценивал пациентов с острыми психотическими симптомами: предварительные чувствительность и специфичность составили около 85 и 80 процентов [21]. У Унгвари и коллег пять специалистов оценивали короткие интервью, и результаты оказались значительно менее убедительными [22]. Фонци и коллеги изучали трудности эмоциональной настройки клиницистов: различия нашлись у госпитализированных пациентов, а в группе амбулаторных значимых результатов получено не было [23]. Методы и условия различались, поэтому результаты нельзя сравнивать как оценки одного теста. Но вывод ясен: клиническое впечатление может быть очень убедительным для специалиста и недостаточно надёжным для диагноза.

В конце октября 2026 года в Brain вышла обзорная статья Али Амада и коллег «Есть ли у психиатров паучье чутьё?» [24]. Авторы предложили модель VIBE, Violation of Interpersonal Bayesian Expectation, то есть нарушение байесовских ожиданий относительно межличностного взаимодействия. В основе лежит теория предиктивной обработки (predictive processing): мозг использует прошлый опыт, чтобы предсказывать сигналы, и уточняет представления, когда происходящее расходится с ожидаемым. В разговоре мы тоже непрерывно чего-то ждём: интонации после вопроса, привычной паузы, соответствия слов лицу. Если собеседник улыбается, а голос звучит напряжённо, каждый сигнал по отдельности незначителен, но вместе они дают ощущение странности. В терминах теории это ошибка предсказания (prediction error), и Амад с коллегами предполагают, что в социальном восприятии бывают такие ошибки высокого уровня, связанные с нарушением ожидаемой взаимности. Субъективно это дорефлексивное чувство несогласованности: странность замечена раньше, чем найден источник. Авторы подчёркивают, что VIBE не диагностический критерий, а лишь повод обратить внимание на необычное взаимодействие. Это теоретическая модель, её механизмы нужно проверять, а полного текста у меня нет: я опираюсь на аннотацию.

Перенесу вопрос в длительную терапию. Со временем терапевт узнаёт, как этот человек отвечает на трудные вопросы, когда замолкает, какие интонации сопровождают раздражение. Возможно, складывается подробная система ожиданий о нём, и небольшое отклонение заметно раньше, чем терапевт понимает, что изменилось. Это моё предположение о применимости общей модели, его нужно проверять отдельно.

Теория сразу ставит неудобный вопрос: насколько обоснованы сами ожидания? Одни выросли из многолетнего опыта, другие из личной истории, предубеждений и любимых теорий терапевта, и одна и та же система ожиданий помогает замечать перемены и искажает их восприятие. При этом психоаналитические понятия нельзя просто отождествлять с нейрокогнитивными механизмами: контрперенос включает фантазии, идентификации и историю отношений, а ошибка предсказания принадлежит другому уровню объяснения. Сходство описаний не означает одного процесса.

Я чувствую тревогу. Чью?

Ациль-Слоним и коллеги сопоставили переживания 93 клиентов с оценками 62 терапевтов [25]. Специалисты в определённой мере отслеживали изменения эмоций клиентов, особенно негативных, но с искажениями: негативные эмоции переоценивались, положительные недооценивались. Оценки терапевтов были связаны и с их собственными переживаниями, причём эмоции участников действительно могли быть сходными. Эмоциональный ответ терапевта оказывается сложным источником информации: он может отражать происходящее с клиентом и влиять на оценку его состояния.

Тревогу терапевт может уловить у пациента, может почувствовать в ответ на изменение отношений или принести на встречу сам. Она подлинна во всех трёх случаях, а происхождение разное, и утверждение «пациент передал мне свою тревогу» требует дополнительных оснований.

Опыт тут не гарантия. Терапевт, привыкший замечать отвержение, увидит его в неоднозначном поведении чаще, чем оно есть. Мы помним сбывшиеся предчувствия и забываем те, что ни к чему не привели; смысл впечатления иногда появляется лишь задним числом, и кажется, будто всё было ясно сразу. А причины перемены могут быть простыми: недосып, боль, неприятности на работе, побочные действия лекарств.

Лазарус и коллеги обнаружили связь гибкости оценок терапевта с большей точностью, а эмоциональной нестабильности клиентов с меньшей [26]. Это статистические связи, а не доказательство причинного влияния гибкости. Но они возвращают к знакомой трудности: за меняющимся переживанием человека трудно следовать, если собственное представление о нём уже застыло.

У Столович-Мелман и коллег связь эмпатической точности с оценкой сессии подтвердилась для негативных эмоций клиентов; её выраженность зависела от частоты вмешательств, направленных на исследование переживаний [27]. В метаанализе Хейза и коллег контрпереносные реакции были связаны с несколько худшими результатами терапии, а управление ими с лучшими, хотя исследования заметно различались [28]. Для работы существенно, как терапевт обходится со своим откликом.

От впечатления к гипотезе

Представим такую ситуацию. Мне вдруг становится труднее находиться рядом с пациентом, хочется отстраниться или сменить тему. После моего вопроса человек замолчал дольше обычного и отвёл взгляд.

Пока я могу описать два обстоятельства: человек замолчал и отвёл взгляд, а я почувствовал дистанцию. Связь между ними ещё предстоит понять. Дальше начинается объяснение: пациент испугался близости, задет, разозлился, хочет закончить разговор. Между наблюдением и интерпретацией стоят мои ожидания, теории и чувства, поэтому я начал бы с вопросов о времени. После какой реплики возникло впечатление? Что показалось непривычным? Помогает знание конкретного человека, накопленное за месяцы работы: на его фоне перемена заметна.

Но, даже обнаружив перемену, я ещё не понимаю её значения. Возможно, пациент переживает дистанцию, которую чувствую и я. Возможно, я оказался в привычной для него конфигурации отношений. А может быть, мой вопрос прозвучал обвинительно или я сам стал менее доступен, отвлёкшись на свои мысли. Есть и то, что не связано напрямую с нашей встречей: боль, усталость, неприятный разговор перед сессией.

Мне важно не просто перечислить эти возможности, а на какое-то время позволить им сосуществовать. Первое объяснение часто приносит облегчение самому терапевту: наконец понятно, что происходит. Но именно это облегчение способно остановить исследование слишком рано. Если я могу немного побыть в незнании, у пациента остаётся больше места показать то, чего я ещё не заметил.

Как тогда двигаться дальше? Допустим, мне кажется, что пациент замолчал, почувствовав себя отвергнутым. Я возвращаюсь к тому, что предшествовало паузе: что именно спросил, каким тоном, что человек говорил до этого. Если он расскажет, что моя реплика прозвучала холодно или будто я хотел поскорее закончить тему, у предположения появится опора. Если же выяснится, что он вспоминал утреннюю ссору, первоначальное объяснение придётся изменить.

Не всё проясняется одним ответом. Можно узнать о бессонной ночи, но это ещё не исключает обиды; можно услышать отрицание, но не понять, отвергает ли человек неточную догадку или пока не находит слов для своего опыта. И всё же неопределённость не даёт права сохранять любое объяснение бесконечно. Я спрашиваю себя: что поддерживает моё предположение, что заставляет его пересмотреть, а чего мы пока просто не знаем?

Отсутствие подтверждения ещё не означает опровержения. Но и отсутствие опровержения не делает гипотезу истинной.

Если я заранее знаю, при каких обстоятельствах пересмотрю предположение, мне легче не цепляться за первое объяснение.

Во время сессии это редко выглядит как последовательная проверка версий. Иногда я продолжаю слушать, и через несколько минут человек сам возвращается к тому месту, где разговор изменился. Иногда спрашиваю: «Что с вами происходило, когда мы остановились?» Или: «Как вы услышали мой вопрос?» Мне важно оставить возможность для ответа, которого я не предусмотрел.

Но даже открытый вопрос выделяет один момент разговора и придаёт ему значение. Пациент может прежде не считать паузу важной, а теперь начать искать объяснение, потому что я на неё указал. Если же я спрашиваю: «Вы почувствовали себя отвергнутым?», то предлагаю уже и само чувство, и его связь с моими словами.

Согласие после такого вопроса бывает разным. Человек может узнать собственное переживание, а может подобрать к предложенному слову что-то похожее, захотеть поддержать терапевта или усомниться в своей первоначальной реакции. Поэтому я обращаю внимание и на то, что происходит дальше: может ли он поправить меня, подобрать своё слово, вернуться к иному объяснению? Я могу добавить: «Это моя догадка; возможно, для вас всё было иначе». Но эта фраза мало помогает, если последующее несогласие я встречаю новыми попытками доказать свою правоту.

Тут возникает давний вопрос о сопротивлении. Пациент может отрицать переживание, которого ещё не осознаёт. Но может не соглашаться и потому, что терапевт ошибся. Универсального критерия, который всегда отличал бы одно от другого, я не знаю. Опасность начинается, когда несогласие заранее принимается за доказательство сопротивления: согласие подтверждает гипотезу, несогласие считается ещё более глубоким подтверждением. Если и согласие, и несогласие подтверждают гипотезу, мы лишаемся возможности заметить собственную ошибку.

Для проверки себя полезны две вещи. Первая: запись после сессии о том, что я заметил, что почувствовал и как объяснил, сделанная до того, как дальнейшие встречи изменят моё представление. Она ничего не доказывает, но защищает от уверенности задним числом.

Вторая: супервизия. Сирлз ещё в 1955 году писал об информационной ценности эмоциональных переживаний супервизора [29]. С этим связана идея параллельного процесса: в супервизии может вновь разыгрываться организация отношений, сложившаяся в терапии, причём терапевт оказывается в позиции пациента. Возможен и обратный ход: терапевт приносит в сессию способ взаимодействия, пережитый с супервизором.

Представим условный пример. Рядом с пациентом терапевт чувствует себя беспомощным и всё настойчивее предлагает решения. На супервизии он сам просит точного совета, а супервизор замечает, что начинает торопиться и спасать. Гипотеза о параллельном процессе касается воспроизведения этой конфигурации с переменой ролей. Одного сходства чувств недостаточно: оба специалиста могут устать, а просьба о совете может быть обычной частью обучения.

Трейси с коллегами изучали 17 триад, каждая из которых включала супервизора, терапевта и клиента. Они оценивали доминирование и аффилиацию (степень дружелюбия и близости) и проверяли, превышает ли сходство поведения в соседних сессиях то, которого можно ожидать исходя из обычных поведенческих тенденций участников [30]. Это более определённая проверка, чем свободный поиск похожих эпизодов. Лучший исход был связан с нарастающим сходством поведения терапевта с поведением супервизора.

Авторы получили поддержку идеи параллельного процесса на уровне межличностного взаимодействия. Бессознательную передачу чувств это исследование не измеряло. Для меня ценность супервизии сохраняется и без такого доказательства: она помогает увидеть собственное участие в отношениях. Но объяснение супервизора тоже приходится возвращать к материалу терапии.

Иногда мы так и не узнаём, что вызвало ощущение перемены. Не каждое чувство обязано получить объяснение.

Право передумать

С опытом можно научиться замечать то, что раньше ускользало, и иногда понимать раньше, чем удаётся объяснить ход собственного понимания. Но растёт и опасность уверенности. Складываются привычные способы осмысления людей и любимые теории, и новое всё чаще принимается за знакомое.

Бионовское «без памяти и желания» я понимаю как попытку сохранить знание о пациенте, не подчиняя ему каждое новое впечатление. В клинической работе приходится опираться на опыт и оставаться восприимчивым к тому, что ему не соответствует.

Профессиональная зрелость, возможно, отчасти в том, чтобы не спешить соглашаться с самим собой. Почувствовав тревогу, заинтересоваться её происхождением. Заметив дистанцию, допустить неожиданную причину. Высказать предположение и внимательно выслушать возражение. А иногда позволить впечатлению остаться без объяснения.

Иногда понимание начинается с едва заметного ощущения перемены. А продолжается с готовности признать, что первое объяснение могло оказаться ошибочным.

Литература

[1] Freud S. The future prospects of psycho-analytic therapy (1910). In: The Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud. Vol. 11. London: Hogarth Press; 1957. p. 139–151.

[2] Freud S. Recommendations to physicians practising psycho-analysis (1912). In: The Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud. Vol. 12. London: Hogarth Press; 1958. p. 109–120.

[3] Heimann P. On counter-transference. Int J Psychoanal. 1950;31:81–84.

[4] Racker H. The meanings and uses of countertransference. Psychoanal Q. 1957;26(3):303–357. doi:10.1080/21674086.1957.11926061.

[5] Klein M. Notes on some schizoid mechanisms. Int J Psychoanal. 1946;27:99–110.

[6] Bion WR. Learning from Experience. London: Heinemann; 1962.

[7] Bion WR. Notes on memory and desire. Psychoanal Forum. 1967;2(3):271–280.

[8] Ogden TH. The analytic third: working with intersubjective clinical facts. Int J Psychoanal. 1994;75(Pt 1):3–19.

[9] Merleau-Ponty M. Phénoménologie de la perception. Paris: Gallimard; 1945. Рус. пер.: Мерло-Понти М. Феноменология восприятия. СПб.: Ювента, Наука; 1999.

[10] Fuchs T. Intercorporeality and interaffectivity. Phenomenol Mind. 2017;(11):194–209. doi:10.13128/Phe_Mi-20119.

[11] Rizzolatti G, Craighero L. The mirror-neuron system. Annu Rev Neurosci. 2004;27:169–192. doi:10.1146/annurev.neuro.27.070203.144230.

[12] Gallese V, Goldman A. Mirror neurons and the simulation theory of mind-reading. Trends Cogn Sci. 1998;2(12):493–501. doi:10.1016/S1364-6613(98)01262-5.

[13] Kilner JM, Lemon RN. What we know currently about mirror neurons. Curr Biol. 2013;23(23):R1057–R1062. doi:10.1016/j.cub.2013.10.051.

[14] Hickok G. The Myth of Mirror Neurons: The Real Neuroscience of Communication and Cognition. New York: W. W. Norton; 2014.

[15] Fuchs T, De Jaegher H. Enactive intersubjectivity: participatory sense-making and mutual incorporation. Phenomenol Cogn Sci. 2009;8(4):465–486. doi:10.1007/s11097-009-9136-4.

[16] Ramseyer F, Tschacher W. Nonverbal synchrony in psychotherapy: coordinated body movement reflects relationship quality and outcome. J Consult Clin Psychol. 2011;79(3):284–295. doi:10.1037/a0023419.

[17] Tschacher W, Meier D. Physiological synchrony in psychotherapy sessions. Psychother Res. 2020;30(5):558–573. doi:10.1080/10503307.2019.1612114.

[18] An M, Kivlighan DM. Bidirectional affective influences in psychotherapy: a linguistic case analysis of therapist-client moment-to-moment emotional tones and session outcome. Psychotherapy (Chic). 2026 Oct 26 [Epub ahead of print]. doi:10.1037/pst0000647.

[19] Xenaki LA. The therapist from within: a psychodynamic–phenomenological comparison of the therapist's lived experience in two anxiety-laden psychotherapeutic encounters. Behav Sci (Basel). 2026;16(10):1752. doi:10.3390/bs16101752.

[20] Rümke HC. The nuclear symptom of schizophrenia and the praecoxfeeling. Translated by Neeleman J. Hist Psychiatry. 1990;1(3):331–341. doi:10.1177/0957154X9000100304.

[21] Grube M. Towards an empirically based validation of intuitive diagnostic: Rümke's 'praecox feeling' across the schizophrenia spectrum: preliminary results. Psychopathology. 2006;39(5):209–217. doi:10.1159/000093921.

[22] Ungvari GS, Xiang YT, Hong Y, Leung HC, Chiu HF. Diagnosis of schizophrenia: reliability of an operationalized approach to 'praecox-feeling'. Psychopathology. 2010;43(5):292–299. doi:10.1159/000318813.

[23] Fonzi L, Pallagrosi M, Carlone C, Picardi A. Discrimination between schizophrenia and other psychotic conditions by clinician's difficulty in attunement: a reappraisal of the Praecox Feeling concept. Front Psychol. 2025;16:1534377. doi:10.3389/fpsyg.2025.1534377.

[24] Amad A, D'Hondt F, Gauld C, Bertoux M, Daoudi M, Fovet T. Do psychiatrists have a spider-sense? Clinical impressions as violations of interpersonal Bayesian expectation. Brain. 2026 Oct 26;awag365 [Epub ahead of print]. doi:10.1093/brain/awag365.

[25] Atzil-Slonim D, Bar-Kalifa E, Fisher H, Lazarus G, Hasson-Ohayon I, Lutz W, et al. Therapists' empathic accuracy toward their clients' emotions. J Consult Clin Psychol. 2019;87(1):33–45. doi:10.1037/ccp0000354.

[26] Lazarus G, Atzil-Slonim D, Bar-Kalifa E, Hasson-Ohayon I, Rafaeli E. Clients' emotional instability and therapists' inferential flexibility predict therapists' session-by-session empathic accuracy. J Couns Psychol. 2019;66(1):56–69. doi:10.1037/cou0000310.

[27] Stolowicz-Melman D, Lazarus G, Atzil-Slonim D. Is empathic accuracy enough? The role of therapists' interventions in the associations between empathic accuracy and session outcome. J Couns Psychol. 2023;70(6):682–690. doi:10.1037/cou0000708.

[28] Hayes JA, Gelso CJ, Goldberg S, Kivlighan DM. Countertransference management and effective psychotherapy: meta-analytic findings. Psychotherapy (Chic). 2018;55(4):496–507. doi:10.1037/pst0000189.

[29] Searles HF. The informational value of the supervisor's emotional experiences. Psychiatry. 1955;18(2):135–146. doi:10.1080/00332747.1955.11023001.

[30] Tracey TJG, Bludworth J, Glidden-Tracey CE. Are there parallel processes in psychotherapy supervision? An empirical examination. Psychotherapy (Chic). 2012;49(3):330–343. doi:10.1037/a0026246.

[31] Пинскер Б. Э. Невыразимое: позиция терапевта. 2026. Авторская версия на pinsker.ru.