Мы по-разному ведём себя дома, на работе и в сети, и это нормально. Но что происходит, когда зрители этих разных «сцен» встречаются в одном публичном пространстве, и один поступок вдруг заменяет всю биографию? О цельности без одинаковости, чужом взгляде как трудности и множественности «я».
Недавно я слушал беседу с социологом Виктором Вахштайном о том, как возникают волны коллективного возмущения в социальных сетях. Запомнился мне эпизод, который стоял немного в стороне от главной темы.
Вахштайн пересказал историю одного университетского проректора. Днём к нему приходили молодые преподаватели: просили рекомендации, дополнительные часы, помощь в делах. Он помогал, как мог. А вечером видел, что те же люди пишут о нём в Facebook, называя душителем свободы и приспособленцем. Наутро они снова приходили с просьбами.
Проректора поражали не сами обвинения. Он не мог понять, как человек, только что говоривший с ним вполне доброжелательно, через несколько часов высказывается о нём так непримиримо, а потом возвращается к прежнему общению.
Можно решить, что преподаватели лицемерили. Вахштайн указывает на другую возможность: они могли просто не соотносить себя в кабинете проректора с собой в соцсети.
В первой части я спрашивал, что позволяет человеку оставаться собой, когда он по-разному ведёт себя в разных обстоятельствах. Теперь я хочу посмотреть на ту же тему с другой стороны. Мы существуем не только в собственных поступках, но и в представлениях других людей, и эти представления друг с другом не совпадают.
Два требования
Главное напряжение, как мне кажется, состоит в том, что от нас одновременно ждут двух вещей.
Первое: быть разными. С начальником — одно, с матерью — другое, на похоронах — третье. Человек, который везде ведёт себя одинаково, выглядит бестактным или странным.
Второе: быть одним. Отвечать за всё сделанное как один и тот же человек, чтобы любой поступок можно было приписать единой личности и спросить с неё.
Пока аудитории разведены, эти требования почти не мешают друг другу. Первое предъявляют те, кто рядом с нами сейчас. Второе возникает позже, когда кто-то собирает наши поступки вместе. В социальных сетях между «сейчас» и «позже» почти не остаётся места, и требования сталкиваются. Человек следовал первому требованию, а судят его по второму.
Дальше я попробую разобрать, как это устроено и что можно сказать о человеке, оказавшемся между двумя требованиями.
Сцена, закулисье и зрители
Эрвинг Гофман описал повседневное общение с помощью театральной метафоры [1]. Человек предъявляет другим определённый образ: обстановку, внешний вид, манеру держаться. Всё это помогает остальным понять, что происходит и как себя вести. Врач в кабинете и тот же врач дома в старой футболке ведут себя по-разному, но обманщиком мы его не назовём. Знания у него настоящие, забота о пациентах может быть искренней. Метафора описывает устройство взаимодействия и не предполагает, что человек притворяется.
В этой схеме для меня важны две вещи.
Первая касается закулисья. Там, где нет основной аудитории, человек снимает напряжение публичной роли, жалуется, сомневается. Соблазнительно решить, что здесь и находится настоящий он. Но закулисье тоже устроено по правилам. С друзьями мы держимся иначе, чем с коллегами, у семьи свои роли и ожидания, а наедине с собой человек часто продолжает мысленно оправдываться перед воображаемыми слушателями. Растерянный дома и уверенный на работе руководитель не раскрылся и не соврал. Оба состояния реальны.
Вторая связана с разделением аудиторий. Один и тот же человек бывает руководителем, сыном, другом, пациентом, и у каждой группы есть своя история отношений с ним. Обычно эти группы не пересекаются, и скрывать здесь нечего: разные отношения просто предполагают разную степень открытости. Когда границы всё же нарушаются, окружающие обычно помогают человеку выйти из положения. Гофман называл это работой по сохранению лица. Мы делаем вид, что не заметили оговорку, и не задаём публично вопросов, уместных только в личном разговоре.
Эта взаимная любезность держится на одном условии: все понимают, кто присутствует. Социальные сети его отменили.
Когда зрители встречаются
Исследователи цифровой коммуникации называют это схлопыванием контекстов [2, 3]. Раньше можно было рассказать одну историю друзьям, другую коллегам, третью родственникам. Теперь одну публичную запись видят начальник, бывшая жена, пациент и человек, который узнал об авторе пять минут назад. Шутка, понятная близким, для посторонних звучит как оскорбление. Мнение, высказанное в профессиональном кругу, обсуждают те, кто в этом круге никогда не был.
Есть и временной вариант: схлопывание времени [4]. Неловкая фраза раньше забывалась вместе с обстоятельствами. Теперь её можно найти через годы, вынуть из прежнего разговора и показать новой аудитории. Человек за это время мог изменить взгляды, а запись осталась прежней.
Получается странное расхождение. Мы воспринимаем жизнь как последовательность изменений, а архив позволяет окружающим предъявить сразу все наши прежние версии и потребовать объяснений.
Один поступок и вся биография
Гофман различал социальную идентичность, то есть набор категорий и ролей, по которым нас относят к тем или иным группам, и личную идентичность: единую биографию, по которой нас узнают как конкретного человека [5]. Ролей у человека много, а биография одна. И когда о каком-то поступке становится известно, он пристаёт именно к биографии.
Вахштайн описывает, что происходит дальше в публичных скандалах. Человек долго казался достойным и надёжным, потом становится известно о поступке, который аудитория считает недопустимым. После этого прежнее получает новое объяснение: доброжелательность объявляют притворством, достижения вызывают подозрение. Иногда пересмотр оправдан: новые сведения действительно меняют картину. Но часто срабатывает другая логика: он всегда был таким, мы просто не замечали. Ради цельного образа переписывают всю биографию.
Вахштайн сравнивает коллективное возмущение с мурмурацией: множество птиц движется как одна стая, и общий ритм задаёт каждому его движение. Исследования помогают понять, как социальная среда усиливает выражение возмущения. Брэди с коллегами показали, что выражение морального негодования в сетях поддерживается социальным научением: одобрение окружающих повышает вероятность повторного выражения возмущения [6]. Из этого нельзя заключить, что любое негодование искусственно. Но форма, интенсивность и готовность присоединиться к осуждению зависят и от среды. Познер и Ханниган предлагают теоретическую модель того, как связанные аудитории с общими представлениями о допустимом превращаются в аудиторию скандала [7]. Осуждая чужой поступок, человек заодно сообщает, к какому сообществу он принадлежит.
Поэтому в такой момент человек отвечает не только за поступок. Он оказывается объектом, на котором сообщество проверяет собственную цельность.
Ослабло ли требование цельности?
Вахштайн высказывает гипотезу: культура постепенно ослабляет требование быть равным самому себе. Мы привыкли к разному поведению дома и на работе, а соцсети радикализируют это, и публичное цифровое «я» начинает жить почти независимо от повседневного человека.
Подтвердить это как научный результат пока нельзя. Исследования скорее показывают две тенденции сразу. Люди действительно заводят разные аккаунты, но делают это, чтобы восстановить привычное разделение аудиторий, которое публичные сети разрушили. Подростки используют дополнительные аккаунты в Instagram* как закрытое пространство для узкого круга, где можно быть свободнее [8]. Тут можно увидеть появление множества цифровых идентичностей. Можно и обратное: люди возвращают себе то, что сети отняли.
Моё предположение таково. Требование цельности не ослабло. Изменился круг тех, кто его предъявляет. Раньше его предъявляли соседи и коллеги, видевшие человека целиком, пусть и в разных ситуациях. Теперь его предъявляет случайный наблюдатель, который видит один фрагмент и судит по нему о целом. При этом сохраняется и первое требование — быть уместным в каждой ситуации. Так что гибкости от нас требуют по-прежнему, а цельность проверяют задним числом, по архиву. Это интерпретация, а не установленный факт: чтобы говорить об историческом изменении нормы, нужны исследования, прямо сравнивающие разные периоды.
Цельность без одинаковости
Если принять такую картину, возникает вопрос: на чём вообще можно строить цельность, если одинаковым поведением её не обеспечить?
В первой части мы видели ответ, который даёт психология личности. Мишел и Шода показали, что устойчивость человека проявляется не в одинаковости поведения, а в устойчивом профиле «если, то»: в этой ситуации человек обычно делает так, в той — иначе, и эта закономерность воспроизводится [9]. Один и тот же человек может быть напористым с подчинёнными и уступчивым с матерью, и это будет его узнаваемой чертой, а не сбоем.
У публичного требования другая логика. Оно ждёт одинаковых реакций и принимает любое различие за двуличие. Но различие ситуаций и двуличие — не одно и то же. Преподаватель, строгий со студентами и мягкий с детьми, не обязательно лицемерит. Лицемерие начинается там, где человек публично осуждает то, что сам делает при отсутствии свидетелей, или требует честности, сознательно обманывая зависимых от него людей. Здесь важны содержание поступков, обстоятельства, отношение человека к собственному поведению и последствия для других. Роль ничего не оправдывает, но и не доказывает вины.
Ещё одна опора — тоже из первой части. Локк называл личностью то, что способно присваивать свои поступки: сознание простирается на прошлые действия, и человек признаёт их своими, а вместе с ними и ответственность [10]. Такая цельность не требует одинаковости. Она требует, чтобы человек мог сказать про поступок, совершённый в другой роли и при другой аудитории: «это сделал я». Разным можно быть, а отвечать приходится за всё.
Это и есть выход из столкновения двух требований. Гибкость законна, потому что она часть социальной жизни. Ответственность законна, потому что она часть личности. Незаконно одно: требовать, чтобы гибкости не было, или объявлять ответственность невозможной, потому что «тогда я был в другой роли».
Чужой взгляд как трудность
Вернёмся к тому, что мы видим в психотерапии. Люди приносят довольно определённые представления о себе: я не злюсь, я забочусь о других, я не умею отказывать, мне безразлично, что обо мне думают. Эти утверждения искренни. Человек узнаёт себя в таком описании.
Потом оказывается, что поведение с ними не совпадает. Тот, кто не злится, делает что-то с яростью. Тот, кто заботится, иногда контролирует. Тот, кто независим, ждёт признания. Внутри это почти всегда переживается тяжело, и тут включаются защиты. Новое обесценивают, объясняют случайностью, быстро забывают. Или отделяют от себя: «это был не я».
Для нашей темы существенно, что чужой взгляд может служить как раз таким источником неудобных сведений. Исследования самоподтверждения показывают, что люди стремятся получить от окружающих подтверждение собственному представлению о себе, и это относится даже к невыгодным представлениям о себе [11]. Поэтому взгляд, расходящийся с нашим образом, переживается как угроза, независимо от того, прав наблюдатель или нет. Он может быть точным, а может быть несправедливым. Поначалу изнутри трудно отличить одно от другого.
Здесь я позволю себе осторожное замечание о преподавателях из рассказа. Я ничего не знаю про их внутренний мир и не хочу его достраивать. Но объяснение Вахштайна, что человек в кабинете и человек в соцсети не соотносятся, по форме совпадает с хорошо известным клиническим мотивом: части опыта сосуществуют, не встречаясь друг с другом.
Множественность и целостность
В психоанализе эту тему давно разрабатывают, и интересно, что разрабатывающие её авторы расходятся с обыденным ожиданием единства. Стивен Митчелл писал, что множественность состояний самости нормальна, а ощущение целостности возникает как переживание непрерывности между ними, а не как наличие единого ядра [12]. Филип Бромберг пошёл дальше: диссоциация между состояниями самости не обязательно патология, это обычный способ организации психики. Здоровье, по Бромбергу, состоит в способности «стоять в промежутках» между состояниями, то есть чувствовать себя одним, будучи многими [13].
Если принять такой взгляд, задача терапии выглядит иначе, чем «устранить противоречия». Нужно сделать так, чтобы разные состояния могли встречаться, не разрушая человека. Это означает признать как свои те способы быть собой, которые человек обычно не показывает: злость в заботливом, зависимость в независимом, сомнение в уверенном. Заметить, что они принадлежат одной жизни, и выдерживать это.
В терапевтических отношениях для этого есть особая возможность. Терапевт оказывается ещё одной аудиторией, но особой: он видит человека на протяжении многих встреч, в разных состояниях и может сказать, что замечает. При этом клиент вправе спорить, не соглашаться, злиться, считать наблюдение неверным. Само по себе наблюдение терапевта ничего не доказывает: он тоже участвует в происходящем, у него свои ожидания, и он может ошибаться. Исследование начинается тогда, когда замеченное расхождение становится предметом совместного размышления, а не приговором. Это обратное тому, что происходит в публичном разоблачении, где вывод готов заранее.
Стоит удерживать различие уровней. Гофман объясняет, как организуется социальное взаимодействие, и о внутренней жизни человека он не говорит. Клиническая работа с защитами, страхом и признанием своих состояний относится к другому уровню. Эти уровни пересекаются, но в единую теорию автоматически не складываются, и я не пытаюсь их склеить.
Вместо вывода
Вернёмся к проректору. Мы не знаем, что происходило с теми преподавателями. Может быть, они лицемерили. Может быть, действительно не соотносили двух себя. Но их история показывает вещь, которая важнее любой догадки о них: сегодня человеку трудно управлять тем, кто какую его версию увидит, и всё труднее делать вид, что версий нет.
На первый взгляд, выхода два, и оба неудобны. Первый: отказаться от требования гибкости и быть везде одинаковым. Но тогда мы потеряем способность быть уместными, то есть значительную часть того, что делает совместную жизнь возможной. Второй: сослаться на роль и отказаться от ответственности. Тогда мы потеряем то, что делает нас людьми, с которыми можно иметь дело.
Остаётся третий путь, ещё менее удобный. Признавать свою изменчивость и при этом отвечать за сделанное, зная, что любую свою версию кто-то однажды увидит. Это трудно, потому что требует знать про себя больше, чем мы обычно хотим знать. Зато только так «ты совсем другой человек» перестаёт быть приговором и становится вопросом: что именно изменилось, что мы впервые увидели и что нам самим ещё предстоит признать своим.
Литература
[1] Goffman E. The Presentation of Self in Everyday Life. Garden City (NY): Doubleday Anchor; 1959.
[2] Marwick AE, boyd d. I tweet honestly, I tweet passionately: Twitter users, context collapse, and the imagined audience. New Media Soc. 2011;13(1):114-133. doi:10.1177/1461444810365313.
[3] Davis JL, Jurgenson N. Context collapse: theorizing context collusions and collisions. Inf Commun Soc. 2014;17(4):476-485. doi:10.1080/1369118X.2014.888458.
[4] Brandtzaeg PB, Lüders M. Time collapse in social media: extending the context collapse. Soc Media Soc. 2018;4(1). doi:10.1177/2056305118763349.
[5] Goffman E. Stigma: Notes on the Management of Spoiled Identity. Englewood Cliffs (NJ): Prentice-Hall; 1963.
[6] Brady WJ, McLoughlin K, Doan TN, Crockett MJ. How social learning amplifies moral outrage expression in online social networks. Sci Adv. 2021;7(33):eabe5641. doi:10.1126/sciadv.abe5641.
[7] Pozner JE, Hannigan TR. How relational publics become scandal audiences: values and the construction of scandal. Organ Theory. 2023;4(3). doi:10.1177/26317877231204085.
[8] Darr CR, Doss EF. The fake one is the real one: finstas, authenticity, and context collapse in teen friend groups. J Comput Mediat Commun. 2022;27(4):zmac009. doi:10.1093/jcmc/zmac009.
[9] Mischel W, Shoda Y. A cognitive-affective system theory of personality: reconceptualizing situations, dispositions, dynamics, and invariance in personality structure. Psychol Rev. 1995;102(2):246-268. doi:10.1037/0033-295X.102.2.246.
[10] Locke J. An Essay Concerning Human Understanding. London; 1690. Book II, chap. XXVII.
[11] Swann WB Jr. Self-verification: bringing social reality into harmony with the self. In: Suls J, Greenwald AG, eds. Psychological Perspectives on the Self. Vol 2. Hillsdale (NJ): Erlbaum; 1983:33-66.
[12] Mitchell SA. Hope and Dread in Psychoanalysis. New York: Basic Books; 1993.
[13] Bromberg PM. Standing in the Spaces: Essays on Clinical Process, Trauma, and Dissociation. Hillsdale (NJ): Analytic Press; 1998.
* Instаgram принадлежит компании Meta, которая признана экстремистской организацией в России.