Быть, знать, осознавать: достаточно ли понимания для изменений?

Иногда человек приходит на терапию, и довольно быстро выясняется, что он многое про себя знает. Он знает, почему выбирает именно таких партнёров и почему боится близости, откуда у него привычка заботиться обо всех вокруг и почти не замечать собственных желаний. Он может рассказать про родителей, детство, прежние отношения, а если хорошо владеет психологическим языком, то и сам предложит несколько убедительных интерпретаций.

Проблема в том, что жизнь при этом может почти не меняться. Можно прекрасно понимать, почему страшно сердиться, и всё равно не уметь сердиться рядом с тем, кого боишься потерять. Можно годами разбираться в собственном одиночестве и оставаться беспомощным в тот момент, когда рядом действительно появляется другой человек.

Отсюда простой вопрос: что происходит в терапии, когда она работает? Человек что-то узнаёт о себе, начинает иначе существовать, приобретает новый опыт? Или между этими процессами нельзя провести чёткую границу?

На этом вопросе неожиданно сходятся две далёкие традиции: поздние работы психоаналитика Томаса Огдена и гештальт-терапия. Огден предложил различать эпистемологическое и онтологическое измерения психоанализа: первое связано со знанием и пониманием (knowing), второе с бытием и становлением (being). В гештальте такого противопоставления нет, зато есть осознавание (awareness), вокруг которого строится значительная часть работы. Если внимательно посмотреть на эти три слова — быть, знать, осознавать, — видно, как трудно провести между ними границы.

Когда понимания недостаточно

В статье 2019 года Ontological Psychoanalysis or "What Do You Want to Be When You Grow Up?" Огден различает два измерения аналитической работы [1].

Первое он называет эпистемологическим. Это получение знания и достижение понимания пациента, особенно его бессознательного внутреннего мира и связей этого мира с внешней реальностью. Аналитическая работа здесь помогает обнаружить значение происходящего: симптом, фантазия, сновидение и перенос становятся тем, что можно понять. Центральное место занимает интерпретация, прежде всего интерпретация переноса, когда аналитик словами выражает своё понимание того, как пациент переживает его и то, что происходит между ними [1]. Эта модель знакома и людям, далёким от психоанализа. Почему я так поступаю? Что означает моя реакция? С кем из прошлого я сейчас бессознательно связываю этого человека? Какой конфликт стоит за симптомом?

Огден связывает эту линию прежде всего с Фрейдом и Кляйн, но сразу предупреждает, что различает акценты, а не школы: чистых типов в реальном психоанализе не бывает. У Фрейда и Кляйн есть онтологическое измерение, а у Винникотта и Биона, которых Огден относит к онтологической линии, достаточно эпистемологического [1].

Второе измерение он называет онтологическим. Центр тяжести смещается с вопроса «что это значит?» на вопросы «как человек существует?» и «кем он способен становиться?». Это работа, в которой аналитик прежде всего помогает пациенту становиться более полно самим собой [1]. Терапевтическая ситуация создаёт условия, в которых оживают способы переживания и состояния бытия, прежде пациенту практически недоступные. Ключевое слово здесь живость (aliveness): способность играть, мечтать, чувствовать, выдерживать неопределённость, находиться рядом с другим человеком.

Разницу хорошо показывают две фразы. «Теперь я понимаю, почему боюсь злиться» говорит о понимании. «Я сейчас злюсь на вас и впервые замечаю, что вы при этом никуда не исчезли» говорит о том, что человек проживает нечто, чего в его опыте отношений, возможно, раньше не было. Именно эту разницу и пытается ухватить Огден.

Что Огден называет эпистемологическим

Здесь легко попасть в терминологическую ловушку. В философии эпистемология занимается вопросами о знании, и поэтому может возникнуть соблазн назвать эпистемологическим любой метод, направленный на познание опыта, в том числе феноменологию. Но Огден использует термин иначе и сам это оговаривает. В сноске к статье 2019 года он пишет, что не собирается обсуждать философские основания онтологии и эпистемологии и ограничивается общей связью: онтология для него связана с бытием и становлением, эпистемология со знанием и пониманием [1]. «Эпистемологический психоанализ» у Огдена — собственное обозначение одного из измерений аналитической работы: бессознательный смысл, интерпретация, перенос, понимание фантазий, страхов, желаний и конфликтов. Поэтому гештальтистскую феноменологию нельзя автоматически отнести к огденовской эпистемологии: такого соответствия не следует из значения самого слова.

«Оставайтесь с тем, что есть»

В Gestalt Therapy Перлза, Хефферлина и Гудмана есть инструкция, которая на фоне аналитической культуры середины XX века звучит почти вызывающе. В упражнении на осознавание человеку предлагают держаться поверхности и очевидного, не гадать об интерпретациях бессознательного и оставаться с тем, что есть [2]. Упражнение строится вокруг простой формулы «Сейчас я осознаю, что…» (Now I am aware that…), и авторы называют эту практику тренировкой в феноменологии [2].

Слово «феноменология» в основном тексте книги почти не встречается. Позднейшая гештальт-традиция гораздо активнее связывала метод с Гуссерлем, эпохе и скобкованием предпосылок, тогда как «заключение в скобки» (bracketing) в самой книге означает другое: то, как самость фиксирует часть своих способностей [2]. Связь с феноменологией здесь устроена проще и непосредственнее. Если пересказать упражнение своими словами, оно звучит так: заметь, что происходит сейчас, держись очевидного, не гадай о бессознательном.

Гештальт-терапевт занимает необычную позицию относительно знания. У него есть теория, клинический опыт, гипотезы. Но знание терапевта о пациенте имеет ограниченную ценность, пока остаётся только его знанием. В Gestalt Therapy различаются осознавание человеком самого себя и знание-о (knowledge-about), то есть знание о нём, которым располагает терапевт [2]. Такое знание может быть верным: терапевт видит закономерность, которой пациент пока не замечает, или правильно угадывает происхождение симптома. Но оно легко остаётся абстрактным. Пациент слышит его, соглашается, включает в свой рассказ о себе, а способ жить остаётся прежним. Авторы замечают, что такое знание усваивается как мудрость авторитета [2]. Интерпретацию при этом они не отвергают: она остаётся инструментом, который терапевт должен передавать в руки самого пациента [2]. Проблема, которую десятилетия спустя формулирует Огден, звучит здесь уже узнаваемо.

Что значит осознать

Слово «осознавание» иногда переводят слишком интеллектуально, как момент, когда человек что-то понял. В гештальте происходит больше. Сравним два высказывания. Первое: «Наверное, я избегаю конфликтов, потому что отец был очень агрессивным». Это может быть верным и важным пониманием. Второе: «Я сейчас замечаю, что злюсь на вас, и мне сразу хочется улыбнуться, чтобы вы не рассердились». Здесь тоже есть знание, человек что-то обнаруживает. Но одновременно меняется сама ситуация. Злость перестаёт быть рассказом о прошлом и существует здесь, между двумя людьми. Возникают страх и желание сгладить происходящее, но рядом оказывается другой человек, способный выдержать эту злость. Осознавание трудно описать только как получение информации: сам акт замечания становится частью нового опыта. Человек узнаёт о себе что-то именно в тот момент, когда начинает иначе присутствовать в собственном переживании.

Тут огденовское различение знания и бытия становится особенно интересным. Куда отнести осознавание? К знанию, потому что знание в нём есть. К бытию, потому что меняется способ существования человека в ситуации. Возможно, именно поэтому гештальтистская идея осознавания плохо ложится на разделение на два полюса.

Быть

Для Огдена главный источник онтологического поворота — Винникотт. Можно заниматься значением детской игры: что символизирует игрушка, какие фантазии выражены в сюжете, какой бессознательный конфликт разыгрывается. Это законные вопросы, но Винникотта интересует ещё и другое: способен ли ребёнок вообще играть [1][3]. Огден находит то же различие у Биона. Можно толковать сон, а можно спросить, способен ли человек сновидеть свой опыт, то есть совершает ли психика работу, благодаря которой пережитое превращается во что-то, что можно выдержать, представить и помыслить [1]. Тогда в центре оказывается процесс: не значение игры, а играние (playing, игра как процесс); не содержание сна, а способность сновидеть; не только рассказ человека о себе, а его способность быть живым участником собственной жизни.

С этой точки зрения терапевтическая ситуация может дать пациенту опыт, прежде практически невозможный: впервые выдержать паузу, впервые не знать ответа, впервые хотеть чего-то при другом человеке, впервые рассердиться и обнаружить, что отношения продолжаются. Он узнаёт о себе что-то новое, но одновременно становится человеком, для которого такой способ существования теперь хотя бы возможен. Здесь Огден оказывается очень близко к гештальту.

Контакт как событие

В Gestalt Therapy есть известная формула: опыт возникает на границе организма и среды [2]. Гудман делает довольно сильное утверждение: психологически организм и среда, взятые по отдельности, являются абстракциями, а простейшей и первичной реальностью оказывается контакт [2]. Слово «психологически» здесь важно. Гудман не создаёт мимоходом универсальную метафизику, он предлагает способ понимать психологическую реальность. Человек существует не как готовый субъект, который затем вступает в отношения с готовым миром: опыт складывается в происходящем между организмом и средой.

Для терапии отсюда следует многое. Если пациент боится близости, терапевту мало знать устройство этого страха. Можно вместе наблюдать, как близость возникает сейчас, что её делает возможной, где она становится невыносимой, как человек отступает и чем заменяет контакт, какие чувства появляются у обоих. Предметом исследования становится происходящее, а исследование само входит в происходящее и меняет его. Терапевт не может оставаться внешним наблюдателем: то, что он замечает, отвечает, молчит, интересуется или оказывается затронутым, принадлежит ситуации. В реляционном гештальте эта мысль звучит особенно явно: Йонтеф говорит о двухперсонной феноменологии и понимает диалог как совместную феноменологию [4].

Здесь снова видна близость к позднему Огдену. Анализ тоже создаётся двумя людьми, и Огден пишет, что с каждым пациентом психоанализ приходится в известном смысле изобретать заново [1]. Но сходная клиническая интонация ещё не означает одинаковой теории.

«Без памяти и желания»

Есть одна особенно интересная точка встречи. Бион предлагал аналитику входить в сессию «без памяти и желания» [5]. Если понимать фразу буквально, она звучит мистически: аналитик не забывает по команде и не лишается желаний. Речь идёт о дисциплине внимания. Не давать тому, что уже известно о пациенте, полностью определять восприятие нынешнего момента, не держаться слишком крепко за ожидание результата, оставить место событию, которое нельзя сформулировать заранее. Огден рассматривает эту установку как пример онтологического мышления [1]. А Франческетти и Рубаль, описывая феноменологическую работу современного гештальт-терапевта, прямо используют ту же формулу Биона [6]. На первом этапе терапевт приостанавливает готовые суждения и встречает происходящее с вниманием, которое заранее не знает, что должно появиться.

У Огдена «без памяти и желания» принадлежит языку онтологического психоанализа, у гештальт-терапевтов та же формула описывает феноменологическую установку. Это ещё один довод против простой схемы, где феноменология отправляется на эпистемологическую сторону, а существование на онтологическую. Феноменологическое внимание может как раз создавать условия, в которых новое состояние бытия получает возможность возникнуть.

Феноменология не заканчивается молчаливым созерцанием

Обратное упрощение тоже было бы ошибкой: нельзя сказать, что феноменология гештальта целиком соответствует онтологическому полюсу Огдена. У Франческетти и Рубаль феноменологическая работа имеет продолжение [6]. После открытости и эпохе появляется то, что авторы называют движением к logos: опыт получает слова, что-то выделяется, возникает фигура, человек замечает смысл, появляется возможность выбора. Для наглядности я свёл это в схему (она моя, не авторов): переживание, замечание, называние, смысл, возможность действия.

Знание здесь возвращается, но иначе: не как готовое объяснение, принесённое терапевтом извне, а как смысл, возникающий из пережитого. В поздней статье Огдена есть почти идеально подходящая формула: понимание рождается из переживания, тогда как переживание не рождается из понимания [7]. Онтологическое он называет матрицей эпистемологического [7]. Сначала что-то должно стать возможным как опыт, и лишь потом оно может стать пониманием. Две традиции начинают говорить почти рядом, хотя пользуются разным словарём.

Знать о себе и узнать себя

Вернёмся к пациенту, который всё понимает. Что произошло, когда он много лет узнавал причины своих трудностей? Возможно, он получил важные знания, но знание бывает разным. Сравним четыре высказывания: «У меня проблемы с выражением агрессии». «Когда я злюсь, я боюсь, что другой человек меня бросит». «Сейчас я чувствую злость на вас». «Меня бесит то, что вы сейчас сделали, и я хочу вам это сказать». Каждое следующее требует большего участия человека в происходящем. Первое может существовать почти как информация, последнее уже действие внутри отношений: оно меняет поле, терапевту придётся как-то ответить, пациент увидит этот ответ, и возникнет следующий момент. Знание постепенно становится событием.

Поэтому терапевтическое осознавание трудно свести к инсайту. Инсайт переживается как яркое интеллектуальное открытие, человек вдруг видит причинную связь, которой раньше не видел. Осознавание бывает гораздо менее эффектным: «Я сейчас задержал дыхание», «Я перестал смотреть на вас», «Мне захотелось пошутить», «Когда вы сказали это, я сразу начал объяснять». Из таких мелких замечаний постепенно вырастает способность оставаться в собственном опыте. Человек начинает замечать себя раньше, чем привычная реакция полностью овладеет ситуацией, и тогда появляется возможность выбора.

Терапия как появление того, чего раньше не было

Одна из самых сильных мыслей Огдена в том, что терапевтическая ситуация способна породить формы переживания, которые пациент раньше даже не мог себе представить [1]. Слово «породить» требует осторожности: терапевт не создаёт личность пациента. Но отношения могут сделать возможным опыт, для которого раньше не было места.

Возьмём эпизод, в котором человек, привыкший избегать любого несогласия, впервые говорит терапевту о раздражении и обнаруживает, что отношения от этого не рвутся. Его можно описать на трёх языках. Эпистемологически: он узнал, что выражение злости не всегда разрушает отношения. Это верно, но чего-то не передаёт. Онтологически: он побывал тем, кто может злиться и оставаться в отношениях. Гештальт добавит третий язык: человек смог осознать возникающую злость, заметить способы её прерывания, рискнуть вступить с ней в контакт и пережить последствия. Три языка можно приложить к одному эпизоду, и каждый высветит в нём своё.

Почему школы всё-таки разные

Здесь хочется объявить Огдена почти гештальтистом. Но сходство клинических описаний ещё ничего не говорит о совпадении теорий. Огден остаётся психоаналитиком. За его онтологическим поворотом стоят Винникотт и Бион, и огромное значение сохраняют бессознательное, сновидение, rêverie, перенос, способность психики перерабатывать эмоциональный опыт. Даже когда интерпретация перестаёт быть главным героем работы, она не исчезает: Огден сам пишет, что чуткая и вовремя сказанная интерпретация может дать пациенту большую свободу быть собой [1].

Гештальт строится на других основаниях: организм и среда, контактная граница, фигура и фон, осознавание, поле, диалог, эксперимент, ситуация здесь-и-сейчас. За десятилетия обе традиции сильно изменились и сегодня меньше похожи на свои учебные карикатуры. Тем интереснее различия. Они проходят не по тому, что терапевт делает, а по тому, что считается реальностью терапевтического процесса. Для психоаналитика важно бессознательное измерение происходящего, которое не совпадает с непосредственно осознаваемым опытом.

Сам Огден оставляет за скобками экзистенциальный психоанализ, потому что тот, по его словам, сосредоточен на сознательном осознании, интенциональности, свободе и ответственности [1]. Гештальт с его практикой осознавания в этом отношении ближе к экзистенциальной линии, чем к аналитической. В гештальте в центре организация контакта в актуальном поле, и поэтому одна и та же пауза терапевта может быть осмыслена двумя школами совершенно по-разному. Сравнение продуктивно не тогда, когда удаётся доказать, что все давно говорили одно и то же, а когда видно, как разные пути ведут к сходной клинической проблеме.

Осознавание между знанием и бытием

Теперь можно вернуться к главному вопросу: что происходит в момент осознавания? Если человек замечает собственный страх, он получает некоторое знание. Раньше страх проявлялся в поведении, телесном напряжении, избегании, молчании, теперь человек может сказать «мне страшно», и это эпистемологический сдвиг. Но осознавание редко на нём заканчивается. «Мне страшно говорить вам, что я не согласен». Знание теперь связано с ситуацией. «Мне страшно говорить вам, что я не согласен, потому что я жду, что вы начнёте меня презирать». Появляется ожидание от другого. «И я всё-таки сейчас говорю это». Знание превращается в поступок, человек иначе присутствует в контакте. На языке Огдена возникает не только знание, но и новое состояние бытия.

Но сказать, что сначала возникло знание, а потом оно породило бытие, тоже трудно. Возможно, человек смог узнать свой страх именно потому, что уже начал выдерживать его немного иначе. Осознавание здесь процесс, в котором переживание, знание и становление переплетены. Гештальт хорошо показывает эту микродинамику. Мы редко сначала полностью понимаем себя, а потом живём по полученному знанию. Чаще изменение идёт маленькими циклами: что-то чувствуется, что-то замечается, получает имя, имя меняет отношение к переживанию, появляется действие, действие создаёт новый опыт, новый опыт снова меняет понимание. Разложить этот процесс на чистое бытие и чистое знание можно лишь аналитически, в самой жизни они происходят вместе.

Спор с Огденом изнутри психоанализа

Сомнение в слишком резком разделении бытия и знания появилось и внутри самой психоаналитической дискуссии. Ханна Уоллерстайн (Hannah Wallerstein) в статье On Being and Knowing: A Response to Thomas Ogden's "Ontological" Model возражает против слишком резкого разведения бытия и знания: по её чтению Биона и Винникотта, они неразделимы [8]. Сомнение вызывает и сам термин: Мартини замечает, что, возможно, скромнее было бы говорить об «онтической» психоаналитике [9]. Риккардо Ломбарди (Riccardo Lombardi), откликаясь на статью Огдена, добавляет, что в англоязычной психоаналитической литературе слово «онтологический» звучит сильнее, чем в итальянской, а сам он выводит онтологию не только из отношений, но и из телесного опыта: с пациентами «без тела», живущими в состоянии «несуществования», первым шагом становится ощущение собственного тела, и это, по его впечатлению, нельзя свести к следствию отношенческого действия, как предлагает Огден [10]. Он напоминает и о том, что пациенты меняются, а значит, меняется и то, как мы читаем наших учителей, включая Винникотта и Биона [10]. Эти возражения адресованы скорее тому, как модель Огдена обычно читают, чем его собственным оговоркам: он сам различает акценты, а не школы, и называет онтологическое матрицей эпистемологического. Огден не предлагает окончательной классификации терапевтических процессов, он предлагает оптику. Она позволяет заметить то, что легко теряется, когда терапия описывается только языком понимания: пациент может узнать о себе очень многое и остаться прежним в способе существования. Но из этого не следует, что опыт и знание существуют независимо. Гештальт даёт здесь интересный материал, потому что осознавание изначально сопротивляется такому разделению.

Что тогда делает терапевт

Вопрос можно поставить практично: если терапия состоит не только в передаче пациенту правильного понимания, чем занимается терапевт? Иногда слушает, иногда интерпретирует или спрашивает, иногда замечает тело пациента, говорит о собственной реакции, предлагает эксперимент, выдерживает молчание. Сами по себе эти действия почти ничего не объясняют, один и тот же вопрос можно задать из совершенно разных позиций. Можно спросить «что вы сейчас чувствуете?», потому что в гештальте так положено, а можно действительно не знать и быть заинтересованным в том, что появится. Можно молчать из техники, а можно потому, что происходящему нужно пространство. Можно дать точную интерпретацию и закрыть ею процесс, а можно той же интерпретацией помочь заметить то, что уже начинает оформляться. У гештальта здесь своя уязвимость: осознавание легко превращается в технику, и вопрос о чувствах, заданный по протоколу, закрывает контакт так же надёжно, как слишком ранняя интерпретация.

Поэтому поздний Огден предпочитает говорить о стиле, а не о технике [1][7]. Это созвучно гештальту: терапевтическая работа требует способности ориентироваться в уникальной ситуации, а не только применять известный алгоритм. Франческетти и Рубаль называют это фронезисом, практической мудростью [6]. Знания и методы остаются необходимыми, но ни одна техника не сообщает заранее, каким будет следующий момент встречи.

Быть увиденным

Здесь я добавлю мысль, которая принадлежит скорее мне, чем Огдену, хотя опирается на Винникотта: человек становится реальнее для себя в отношениях с другим человеком. У Винникотта есть известная идея зеркальной роли матери: ребёнок обнаруживает себя, видя себя в отклике того, кто на него смотрит [3]. Терапия с этой точки зрения перестаёт выглядеть процессом внутри одной психики. Что-то обнаруживается благодаря тому, что было встречено: пациент говорит, терапевт слышит и отвечает, пациент обнаруживает себя в этом ответе. На языке гештальта мы снова оказываемся рядом с контактом и диалогом, но важен сам человеческий феномен. Мы иногда начинаем замечать что-то в себе только потому, что другой человек оказался способен заметить это рядом с нами и не отвернуться. Так взрослый впервые понимает, что его молчание имеет значение, потому что рядом остаётся другой.

Слово «знание» легко наводит на мысль о результате: теперь я знаю, информация получена. Но человеческое знание о себе редко существует в такой неподвижной форме. Есть знание, которым я владею, и знание, которое я могу произнести. Есть знание, которое появляется только рядом с определённым человеком. Есть вещи, которые я понимаю интеллектуально, но никогда не чувствовал, и переживания, которые я способен чувствовать, но пока не могу назвать. Есть слова, которые я могу сказать, только если рядом тот, кому я их говорю.

Вопрос Огдена полезен тем, что заставляет усомниться в очевидности фразы «пациент понял». Что именно произошло? Он может теперь объяснить? Иначе переживает? Способен действовать? Стал свободнее, живее? Получил новый рассказ о своей биографии или новую возможность существования? Гештальт добавляет ещё один вопрос: что человек осознаёт в самом процессе встречи сейчас?

Быть, знать, осознавать

Вероятно, не стоит выбирать между этими словами. Огден прав в том, что терапию легко свести к производству пониманий: пациент говорит, терапевт слушает, они находят закономерность, история становится связнее, человек понимает причины своих поступков. Всё это может быть очень важным. Но жизнь не всегда следует за пониманием. Иногда изменение начинается в момент, который со стороны выглядит почти незначительным: человек впервые не извиняется за слёзы, не улыбается, говоря о боли, просит терапевта повторить сказанное, говорит «нет», позволяет себе не знать, замечает, что хочет остаться. В таких моментах трудно определить точку, где заканчивается знание и начинается бытие. Человек узнаёт что-то о себе, потому что уже начинает существовать немного иначе, и существует иначе, потому что способен заметить происходящее.

Гештальтистское осознавание можно понимать как процесс, в котором переживание становится доступным человеку, получает форму, входит в контакт и тем самым начинает менять способ его присутствия. Тогда различение Огдена сохраняет ценность, но перестаёт быть разделительной линией и становится способом внимательнее рассматривать происходящее. В одном эпизоде на первый план выходит смысл, в другом сама возможность переживать, в третьем понимание рождается внутри нового опыта и почти неотделимо от него.

Поэтому разговор двух школ имеет смысл вести в их различии. Психоанализ Огдена позволяет спросить, помогаем ли мы человеку понять себя или стать более живым. Гештальт добавляет вопрос, что он прямо сейчас осознаёт, пока становится собой рядом с другим. Клиническая реальность снова и снова показывает, что ответы переплетены. Иногда человек приходит в терапию, чтобы понять, почему он такой, и однажды обнаруживает, что важнейшее произошло не тогда, когда нашлось ещё одно объяснение, а когда он смог побыть таким, каким раньше рядом с другим быть не мог. А потом заметил это. И тогда узнал о себе что-то по-настоящему новое.

Литература

[1] Ogden T.H. Ontological psychoanalysis or "What do you want to be when you grow up?" The Psychoanalytic Quarterly. 2019;88(4):661-684. doi:10.1080/00332828.2019.1656928.

[2] Perls F, Hefferline R, Goodman P. Gestalt Therapy: Excitement and Growth in the Human Personality. Gouldsboro, ME: Gestalt Journal Press; 1994. Originally published 1951.

[3] Winnicott D.W. Playing and Reality. New York: Basic Books; 1971.

[4] Yontef G. The relational attitude in Gestalt therapy theory and practice. International Gestalt Journal. 2002;25(1):15-34.

[5] Bion W.R. Notes on memory and desire. In: Aguayo J, Malin B, eds. Wilfred Bion: Los Angeles Seminars and Supervision. London: Karnac; 2013:136-138. Originally published 1967.

[6] Francesetti G, Roubal J. Field theory in contemporary Gestalt therapy, Part 1: Modulating the therapist's presence in clinical practice. Gestalt Review. 2020;24(2):113-136. doi:10.5325/gestaltreview.24.2.0113.

[7] Ogden T.H. Ontological psychoanalysis in clinical practice. The Psychoanalytic Quarterly. 2024;93(1):13-31. doi:10.1080/00332828.2024.2314776.

[8] Wallerstein H.W. On being and knowing: a response to Thomas Ogden's "ontological" model. The Psychoanalytic Quarterly. 2026;95(2):263-288. doi:10.1080/00332828.2026.2649268.

[9] Martini G. A proposito di Thomas H. Ogden e della psicoanalisi ontologica. B@belonline. 2021;8:143-144. doi:10.13134/2531-8624/8-2021/11.

[10] Lombardi R. Ontologia e corpo-mente in psicoanalisi: una nota sulla psicoanalisi ontologica di Thomas H. Ogden. B@belonline. 2021;8:145-152. doi:10.13134/2531-8624/8-2021/12.